Владимир Панфилов – Гносеологические аспекты философских проблем языкознания (страница 8)
Непоследовательность различных представителей неогумбольдтианства проявляется в том, что они допускают возможность перехода человека к новому типу мышления и новым языковым средствам[55], что противоречит декларируемому ими положению о жесткой запрограммированности мышления тем языком, на котором оно осуществляется.
Ясно, что само создание сопоставительного языкознания (contrastive linguistics), в задачу которого, по мнению Б. Уорфа, входит
«изучение наиболее важных различий в языках – в грамматике, логике и в общем анализе ощущений»[56],
становится возможным только потому, что родной язык исследователя отнюдь не определяет так жестко и однозначно, как это декларирует Б. Уорф, его мышление и его познавательную деятельность – ведь только в этом случае он может уловить различия исследуемых языков и сравнивать те «картины мира», которые дает каждый из них.
Аналогичным образом и те задачи, которые ставит перед наукой вообще и языкознанием в частности Л. Вайсгербер (вскрыть «несоответствия между языковым познанием и чистым познанием», освободить человека от «языкового реализма» и от навязываемых человеку языком категорий времени и пространства; изучить «миропонимание» каждого языка, его влияние на мышление соответствующего народа с тем, чтобы человек смог выйти за пределы этого «миропонимания» и т.п.), – могут быть выполнены только при том условии, если мышление человека способно выйти за пределы содержательной стороны языковых единиц.
В противовес принципу
«В процессе познания в связи с активной ролью языка и в силу его специфических особенностей возникает языковая картина мира. Она в целом и в главном совпадает с логическим отражением в сознании людей. Но при этом сохраняются периферийные участки в языковой картине мира,
В данной формулировке принципа лингвистической дополнительности прежде всего обращает на себя внимание положение о том, что языковая картина мира, дополняющая его логическое отражение, носит экстралогический характер. Это положение повторяется Г.А. Брутяном неоднократно.
«Языки, – пишет он в другом месте, – по-своему преобразуют итоги мыслительной деятельности, создают побочные представления, которые содержат
Из высказывания следует также, что язык создает у своего носителя не только особую картину мира, но и преобразует результаты его мыслительной деятельности, носящей логический характер. Говоря в этой связи о той роли, которую играет изучение иностранных языков, Г.А. Брутян утверждает:
«Каждый новый иностранный язык меняет фокус рассмотрения окружающего нас мира, направляет наше внимание на новые аспекты источника ранее воспроизведенного знания, выступает как дополнительный,
Тезис о наличии особой, языковой картины мира, носящей внелогический характер, обусловлен другим принципом концепции Г.А. Брутяна, принципом имманентности языка. Так, он пишет, что
«…именно в процессе познания возникает и развивается мир языковых представлений, который обусловлен
Г.А. Брутян, в частности, полагает, что развитие языка происходит по своим законам, независимо от развития мышления:
«Связь между названием предметов и их природой, между грамматическими конструкциями и реальными отношениями не может выступать как непосредственная, она опосредована категориями мышления, понятийным составом, логическими конструкциями, которые и выступают как непосредственные аналогии действительности. Название же предметов, становление грамматических моделей и категорий обусловлены внутренними имманентными законами развития живых, разговорных языков и сохраняют свою относительную самостоятельность в процессе познания»[61].
Принцип лингвистической дополнительности Г.А. Брутяна в совокупности приведенных выше основных положений представляется весьма спорным. Как мы видим, в основе его лежит тезис о независимости языка от мышления или, по крайней мере, языка от логического мышления, а также тезис об имманентном характере языка, а этот последний является основным и в гипотезе Сепира – Уорфа, а также в основных направлениях структурализма. Ниже (см. гл. II) мы попытаемся показать, что, хотя язык и представляет собой относительно самостоятельное явление, основным фактором, определяющим формирование языковых значений, является отражение объективной действительности в процессе познавательной деятельности человеческого мышления, имеющего логический характер. При этом выявляется та решающая роль, которую играет развитие категорий мышления, в частности, таких, как качество и количество, в становлении и развитии соответствующих областей лексики (языковых обозначений качественных и количественных признаков предметов и явлений объективной действительности) и грамматических явлений и категорий таких, как категория грамматического числа и т.п. (см. гл. IV и V). Далее, если принять положение, что языковая картина мира имеет внелогическое происхождение, то возникает вопрос, как в этом случае она может в основном совпасть с той картиной мира, которую человек получает в результате логического отражения. Остается также неразъясненным и вопрос, используется ли язык в процессе логического отражения действительности, и если используется, то как оно может осуществляться, когда содержательная сторона языковых единиц и грамматических категорий имеет внелогический характер. Наконец, не может считаться достаточным и фактическое обоснование принципа лингвистической дополнительности – Г.А. Брутян в этой связи ссылается лишь на факты различия внутренней формы слов, выражающих одни и те же понятия в различных языках. К тому же здесь необходимо учитывать, что, во-первых, значение слова не сводится к его внутренней форме, а во-вторых, последняя не является предметом мысли, в выражении которой принимает участие данное слово[62].
Из того понимания соотношения языка и мышления, языка и познавательной деятельности, которое развивается в рассмотренных выше направлениях языкознания, семиотики и философии, логически следует вывод о том, что язык определяет не только характер мышления, познавательной деятельности человека, но и тип, нормы культуры и в конечном счете структуру и развитие самого человеческого общества. В языкознании данная точка зрения последовательно развивалась в работах Л. Вайсгербера, который полагал, что структура общества и его история полностью определяются языком и историей его развития. Правда, Л. Вайсгербер, отступая от этого своего основного принципа, был вынужден признать и обратное влияние общества на структуру языка.
Явную непоследовательность проявлял в этом вопросе Б. Уорф. Так, с одной стороны, он говорит о прямой и достаточно жесткой зависимости культуры от языка:
«Что было первичным – норма языка или норма культуры? В основном они развивались вместе, постоянно влияя друг на друга. Но в этом содружестве природа языка является тем фактором, который ограничивает его свободу и гибкость и направляет его развитие по строго определенному пути. Это происходит потому, что язык является системой, а не просто комплексом норм. Структура большой системы поддается существенному изменению очень медленно, в то время как во многих других областях культуры изменения совершаются сравнительно быстро. Язык, таким образом, отражает массовое мышление; он реагирует на все изменения и нововведения, но реагирует слабо и медленно, тогда как в сознании производящих изменения это происходит моментально»[63].
Однако в другом месте он же говорит о наличии между языком и культурой лишь определенного рода связей.
«Между культурными нормами и языковыми моделями, – пишет он, – существуют связи, но не корреляции или прямые соответствия… В некоторых случаях манеры речи составляют неотъемлемую часть всей культуры, хотя это и нельзя считать общим законом, и существуют связи между применяемыми лингвистическими категориями, их отражением в поведении людей и теми разнообразными формами, которые принимает развитие культуры»[64].
Бесспорно, что, поскольку язык и культура, равно как и мышление, относятся к числу явлений социальных, общественных по своей природе, между ними существуют определенные связи. Несомненно также, что язык, оказывая известное обратное влияние на мышление, тем самым не может не оказывать воздействия и на культуру. Однако вопрос о их соотношении может быть решен только с учетом того места, которое каждое из этих социальных явлений занимает в жизни общества.