Владимир Панфилов – Гносеологические аспекты философских проблем языкознания (страница 10)
Изложенная здесь концепция взаимоотношения языка и мышления иногда дополняется так называемой кибернетической моделью мышления. Согласно последней оно есть иерархически организованная система чувственно-наглядных образов, в основании которой находятся чувственно-наглядные образы как результат непосредственного воздействия действительности на органы чувств, а над ними надстраиваются образы все большей степени обобщения, но также чувственно-наглядные по своей природе. Иначе говоря, здесь полностью отрицается какое-либо принципиальное различие между чувственной и рациональной ступенью мышления и познания, между образом восприятия и представления того или иного конкретного предмета и понятием об этом предмете и т.д.
Между тем, как нам уже приходилось отмечать[75], слабость концепции о неразрывном единстве языка и мышления, развивавшейся в советском языкознании и философии в 30 – 50 годы, состояла именно в том, что при этом не учитывалась неоднородность процессов мышления – наличие мышления в чувственно-наглядных образах, с одной стороны, и абстрактного, обобщенного мышления, осуществляемого в логических формах (понятиях, суждениях и т.п.), с другой. В частности, различие между этими двумя видами мышления состоит как раз в том, что мышление в чувственно-наглядных образах, являющихся результатом непосредственного воздействия объектов действительности на органы чувств, не нуждается в знаках, которые бы репрезентировали соответствующие объекты, так что ассоциации между этими образами и материальной стороной языковых единиц лишь возможны, но не обязательны. При этом в каждом языке существует немало и таких слов, которые вообще не ассоциируются с какими-либо чувственно-наглядными образами (ср., например, такие слова, как
Положение о том, что язык, материальная сторона которого обладает знаковым характером, является необходимым средством осуществления и существования абстрактного, обобщенного мышления и что этот тип мышления в отличие от чувственно-наглядного мышления не может осуществляться без языка, нашло свое экспериментальное подтверждение в исследованиях последнего десятилетия, в частности, сотрудников лаборатории патофизиологии центральной нервной системы Института эволюционной физиологии и биохимии имени И.М. Сеченова АН СССР и некоторых американских ученых. Эти исследования выявили, что правое и левое полушария мозга человека «заведуют» разными типами мышления: у правшей первое из них «заведует» чувственно-наглядным мышлением, которое происходит без вербальных средств, а второе, т.е. левое, – абстрактным, обобщенным мышлением, которое осуществляется лишь на базе естественного языка (или, добавим, знаковых систем иного рода). Специалисты отмечают,
«что в восприятии конкретных, наглядных явлений действительности ведущая роль принадлежит правому полушарию мозга, а словесное обобщение этих явлений осуществляется левым. В условиях угнетения одного из них восприятие окружающего парадоксальным образом расслаивается. Если „отключено“ правое, пациенты легко оперируют формальными сведениями, но не способны оценить конкретную ситуацию. Они правильно называют больницу, в которой находятся, и не в состоянии найти свою палату, свою постель, не узнают привычных помещений и знакомый персонал. Они, не колеблясь скажут, какой сейчас месяц и год, но, глядя в окно и видя яркое солнце, голые деревья и сугробы снега, не могут разобраться, лето на дворе или зима, какое время дня, какая погода. Противоположные особенности ориентировки обнаруживаются при угнетении левого полушария: человек не помнит, в какой он больнице, не может назвать месяц и год, но хорошо ориентируется в наглядной ситуации»[76].
Было выявлено также, что при угнетении левого полушария избирательно нарушается словесная, а при угнетении правого – образная память. Характерно при этом, что у животных и в том числе у обезьян такой специализации полушарий головного мозга нет и, следовательно, она является специфической особенностью человека, развившейся у него в процессе эволюции[77]. Это, несомненно, объясняется тем, что абстрактное, обобщенное мышление есть специфически человеческое явление, возникшее у него вместе с возникновением языка[78], так как
«только на базе такой системы символов, или, как теперь принято говорить, на базе знаковой системы, могло развиваться абстрактное теоретическое мышление»[79].
Данные по онтогенезу также свидетельствуют в пользу концепции о языке как необходимом средстве осуществления абстрактного, обобщенного мышления. Так, отмечается, что, с одной стороны, пик языковой способности наступает в 4 – 5-летнем возрасте (обучение иностранным языкам наиболее успешно происходит в этот период), а с другой – за первые 4 года жизни, по данным некоторых исследователей, формируется до 50% интеллекта человека. Иначе говоря, развитие языка и мышления в онтогенезе происходит параллельно.
Естественные эксперименты, когда дети оказывались вне человеческого общества с раннего возраста до 10 и более лет («Маугли»), также подтверждают эту точку зрения. Вновь попав в человеческое общество, такие «Маугли» в лучшем случае усваивали лишь отдельные слова человеческого языка и уровень развития их интеллекта, несмотря на постоянные контакты с людьми, оставался весьма низким.
Такого рода естественные эксперименты позволяют сделать, по крайней мере, три вывода:
1) существуют определенные биологические предпосылки формирования языковой способности;
2) биологическая основа языковой способности развивается в детстве под влиянием социальных факторов, в процессе общения с взрослыми; иначе говоря, непрерывность действия социальных факторов является условием сохранения и развития биологической основы языковой способности и формирования языка и речевой деятельности как родового признака homo sapiens;
3) язык и абстрактное, обобщенное мышление развиваются в неразрывной связи и образуют органическое единство.
Итак, знаковая природа материальной стороны языковых единиц естественных языков (или материальные знаки иных знаковых систем) обеспечивает саму возможность абстрактного, обобщенного мышления[80].
Говоря о знаковой природе материальной стороны языковых единиц, следует вместе с тем отметить, что между нею и значением языковой единицы существуют определенного рода корреляции. Во всех языках есть звукоподражательные слова[81], которые возникают как имитация тех или иных звуков окружающей человека действительности. Этот слой лексики во всех языках занимает периферийное положение; к тому же оказывается весьма относительной и та имитация природных звуков, которой они обязаны своим возникновением, о чем свидетельствует, в частности, то обстоятельство, что звукоподражательные слова, имитирующие одни и те же природные звуки, нередко существенно отличаются друг от друга в различных языках. Важно и то, что звукоподражательные слова (как и другие виды изобразительных слов) не лишены способности к обобщению: каждое из них обозначает природные звуки какого-либо одного рода, диапазон различий между которыми, однако, может быть весьма широким. Иначе говоря, наблюдаемые в этих случаях элементы звукового символизма не нарушают знаковой функции материальной стороны слов этого слоя лексики.
Корреляция между материальной стороной языковой единицы и выражаемым ею значением проявляется также в том, что определенного типа отношения между значениями языковых единиц находят соответствие в определенного рода отношениях материальных сторон этих языковых единиц. Такого рода соответствия наблюдаются для широкого круга языков:
1) если значениями различных слов или форм одного и того же слова фиксируется различие в количестве предметов, многократности (обычности) – однократности действия, степени интенсивности того или иного качественного признака, близости – удаленности в пространственном и временном отношении.
Так, в ряде языков форма множественного числа существительных образуется путем удвоения его основы; во многих языках форма не-единственного числа образуется специальным ненулевым показателем, в то время как форма единственного числа имеет нулевой показатель. Во многих языках значение обычности и многократности действия также выражается удвоением основы глагола. Есть языки, в которых подобным же образом образуется форма слова, выражающая высшую степень интенсивности какого-либо качественного признака; в других языках эта форма слова получает те или иные приращения за счет аффиксов по сравнению с формой слова, фиксирующей исходную степень этого признака. В ряде языков большая степень удаленности какого-либо объекта выражается посредством удлинения гласного соответствующего указательного местоимения и т.п.