Владимир Панфилов – Гносеологические аспекты философских проблем языкознания (страница 42)

ср. q′оƣамангд′ ‘быть умным, хитрым’, где первым компонентом является существительное q′оƣа ‘ум’[330].

Отсутствие относительных прилагательных теми или иными способами восполняется и в других языках. Так, в упоминавшемся уже выше ненецком языке при помощи словообразовательных суффиксов от существительных образуются особые существительные, которые указывают на соответствующее свойство предмета:

1) уподобительные существительные с суффиксом -раха / -лаха, например:

нибяраха ‘подобный игле’, ‘иглоподобный’;

армикарха ‘похожий на волка’, ‘волкоподобный’;

падяраха ‘подобный желчи’, ‘зеленый’;

сюнраха ‘подобный пару’, ‘голубой’ и т.п.;

2) существительные со значением обладания соответствующим предметом с суффиксом -савэй / -завэй / -цавэй, например:

тосавэй ‘с крылом’, ‘крылатый’;

лэсавэй ‘с костью’, ‘костлявый’,

нэсавэй ‘с женщиной’, ‘с женой’, ‘женатый’;

тэсавэй ‘с оленем’, ‘оленный’ и т.п.;

3) существительные со значением обладания соответствующим предметом во множестве с суффиксом -лянгг, например:

пэлянгг ‘каменистый’,

хойлянгг ‘гористый’,

пэдарлянгг ‘лесистый’,

сарёлянгг ‘дождливый’ и др.;

4) существительные со значением нахождения в соответствующем месте или промежутке времени с суффиксами -хы / -гы / -кы, -ы, -нгы, -ний, -ий, например:

вархы ‘находящийся на берегу’,

вынггы ‘находящийся в тундре’,

тангы ‘летний’ и т.п.[331]

Таким образом, способы выражения категории качества в современных языках по своей языковой природе оказываются весьма различными, хотя и существуют некоторые общие тенденции, проявляющиеся во многих языках.

§ 3. К генезису категории качества и способов ее выражения в языке

Возникновение и развитие специфически человеческого, т.е. абстрактного, обобщенного мышления, совершалось в процессе практической деятельности человека. Решающую роль в этом, в частности, играла его трудовая деятельность[332]. В процессе общественно-трудовой деятельности происходило формирование и категорий человеческого мышления и в том числе таких, как качество, количество и т.д.

«Человек в своем труде практически использует и тем самым познает свойства одной вещи (орудие) для овладения, выявления и познания свойств другой вещи»[333].

В процессе труда человек познавал и использовал не только такие качества вещей, которые им присущи от природы, независимо от его деятельности, но и создавал новые качества, ранее несвойственные соответствующим природным объектам, как, например, при изготовлении орудий труда, воздействии при помощи орудий труда на объекты его трудовой деятельности и т.д.

Предметы окружающей действительности как отдельные объекты в виде образов восприятия и представления выделяются уже на чувственной ступени познания, что, как уже отмечалось, проявляется в так называемом опредмечивании ощущений, в такой особенности восприятия, как его целостность (см. выше, гл. I § 1). Этап развития чувственного познания свойствен не только человеку, но и высшим животным. Этап чувственно-наглядного отражения действительности сам по себе не мог привести к возникновению языка, так как образы восприятия и представления, будучи результатом воздействия на органы чувств предметов окружающей действительности, не нуждаются в языковых формах своего существования и выражения. Язык возникает как средство осуществления и существования абстрактного, обобщенного мышления. Поэтому словесные обозначения предметов, их качеств, действий и т.п. могли возникнуть лишь в связи с формированием соответствующих понятий, хотя бы и самых элементарных.

Можно предполагать, что возникающие словесные обозначения первоначально употреблялись как для обозначения предмета, так и действия и, что, следовательно, возникновение различий между именами и глаголами есть позднейшее явление[334]. Проявления такой первоначальной неотдифференцированности имени и глагола в той или иной степени обнаруживаются во всех языках. В языках со слабой степенью синтетизма и агглютинативной техникой соединения морфем в составе слова границы между частями речи как грамматическими классами слов вообще оказываются весьма нечеткими.

Во-первых, в языках указанного типа значительное число знаменательных слов выступает в функциях, свойственных различным частям речи, т.е. по терминологии некоторых авторов, является поливалентным. По этой причине лексический состав этих языков разбивается лишь на частично не пересекающиеся грамматические классы слов, т.е. объемы этих классов слов, если употреблять здесь логическую терминологию, являются частично перекрещивающимися.

Во-вторых, в данных языках части речи слабо противопоставляются друг другу по своим морфологическим признакам – имеющиеся здесь различия в основном относятся к области несинтаксического формообразования, причем последнее по сравнению с языками синтетического типа в них также весьма слабо представлено. Поэтому при выделении частей речи в этих языках значительная роль отводится синтаксической функции слов и их сочетаемостным свойствам.

В-третьих, в языках этого типа наблюдается значительно меньшее количество случаев расхождения между общеграмматическим и лексическим значением слова, чем в языках с развитым синтетизмом (ср. рус. краснота – лексическим значением которого является качественный признак, а общеграмматическим – предметность; бег – лексическим значением которого является действие, а общеграмматическим – предметность и т.п.) и лексическое (вещественное) значение слова в языках первого типа играет бóльшую роль в определении его грамматической природы, чем в языках второго типа[335].

Хотя в языках синтетическо- или полисинтетическо-агглютинирующего типа границы между частями речи и, в частности, между именами и глаголами оказываются более четкими, однако и в них обнаруживается немало объединяющих их признаков. В этих языках благодаря весьма развитому синтаксическому и несинтаксическому формообразованию части речи более четко отграничиваются друг от друга по своим морфологическим свойствам и в них в отличие от аналитическо-агглютинирующих языков нет сколько-нибудь значительного слоя лексики, которая является полифункциональной. Однако в этих языках наблюдается значительное количество случаев, когда слова, принадлежащие к разным частям речи, имеют общие основы и, следовательно, отличаются друг от друга только формообразующими парадигмами. Так, наличие общих именных и глагольных основ отмечается в финно-угорских, тунгусо-маньчжурских, тюркских, палеоазиатских, кавказских и некоторых других языках этого типа. В.И. Лыткин, указывая, что в ряде финно-угорских языков

«основы отдельных имен и глаголов совпадают»

и к тому же в них возможны и такие случаи,

«когда бессуффиксная форма может использоваться одинаково и как форма глагола, и как имени, ср. fagy ‘мороз’ и ‘морозит’, les ‘засада’ и ‘караулит’»,

рассматривает эти случаи как следы доуральской неразделенности имени и глагола, которые получили дифференциацию лишь в прауральском языковом состоянии[336]. Значительное количество общих глагольных и именных основ, т.е. основ находящихся в отношении конверсии, зафиксировано в тюркских языках[337]. Существенно при этом,

«что в древнетюркском языке глагольно-именных основ больше, чем в современных языках, и что по мере приближения к нынешнему состоянию их количество постепенно уменьшается»[338].

В связи с этим высказывается предположение,

«что в тюркском праязыке почти любой первичный корень обозначал и предмет и действие-состояние, т.е. был синкретичным»[339].

При такой постановке вопроса можно говорить о значительной близости между древним состоянием синтетическо-агглютинирующих языков и современным состоянием аналитическо-агглютинирующих языков. Значительное количество общих именных и глагольных основ зафиксировано в эскимосском языке[340]. В нивхском языке, в отношении которого данные внутренней реконструкции позволяют говорить о том, что некогда он был языком аналитическо-агглютинирующего типа, количество общих именных и глагольных основ весьма велико и есть основания предполагать, что ранее их было еще больше[341].

К ним, например, относятся:

ны ‘дело’, ны-д′ ‘делать’,

к′ыр ‘голод’ и к′ыр-д′ ‘голодать’,

т′ыи ‘сон’ и т′ыи-д′ ‘сниться’,

к′уну ‘заря’, ‘рассвет’ и к′уну-д′ ‘быть светлым, прозрачным’

и мн. др.

О первоначальной неотдифференцированности имени и глагола, по-видимому, свидетельствует и тот факт, что и при наличии развитого синтаксического и несинтаксического формообразования у имен и глаголов, некоторые из таких форм оказываются для них общими или характеризуются промежуточными именными и глагольными чертами. Так, например, в нивхском языке форма множественного числа, вопросительные формы, формы выражения неопределенности и эмоций образуются у имен и глаголов посредством одних и тех же грамматических показателей; отмечаются единичные случаи, когда видовым показателем законченного действия, оформляются существительные; форма изъявительного наклонения на -д′ обладает рядом именных особенностей и т.д.[342]

Весьма показательны в этом отношении также материалы эскимосского языка, где любое имя, выступая в функции сказуемого, присоединяет глаголообразующий суффикс и получает соответствующее глагольное оформление, например, юк ‘человек’, юг-у-к′ ‘он есть человек’[343].