Владимир Органов – Предел бесконечности. Книга первая: Признаки болезни (страница 6)

Маленький городок – всё рядом. Он должен просто будет перейти по мостику на другой берег. По ту сторону речушки с подозрительно литературным названием – Рубикон. Площадь осталась позади. Центр городка, лишившись Феликса, снова вернул себе обычную провинциальную размеренность. Ведь один из тех, кто смущал патриархальную неторопность ушёл. Безумный вечно спешащих столичный командировочный, командированный, командующий сам себе. Всегда поглощённый чем-то или кем-то. Зовом вечной суеты.

И Феликс действительно исчез за углом большого дома, растворился в улочке, где, по нечетной стороне, на углу, красовалась покосившаяся, но всё ещё гордая вывеска:

«Пекарня-Булочная»

Сны имеют свойство обрываться в самый неподходящий момент – внезапно, как порванная лента старой киноплёнки. И вот ты уже в реальности, не совсем понимая, когда именно произошёл этот переход между двумя состояниями души. Порой сама реальность выглядит столь неправдоподобно, что хочется ущипнуть себя – и проснуться, выскочить из своего кошмара или происходящей с тобой фантасмагории. Но сколько ни щипай, сколько ни колись острыми предметами – ты всё равно внутри неё, внутри некой запутанности. Запутанность – ныне определение состояния вовсе не ситуации в целом, а прочно обосновалось в отношении физики квантовых частиц. Запутанность вышла из обихода в отношении человека. Синоним ему стало «как всё сложно» или «как всё достало», но стоит хотя бы пару раз очутиться на собственных похоронах – во сне или не совсем во сне, – чтобы понять: куда уместнее это понятие в отношении границы между сном и явью. Собственно говоря, Феликс был сейчас чем-то вроде кота Шрёдингера: только не в состоянии мёртв-жив, а в положении спящий или бодрствующий. И нельзя было с уверенностью сказать, находится ли он ещё в провинциальном скверике или уже сидит в самолёте. Коробка, в которой он пребывал, была намного просторнее – размером с целую обозреваемую им Вселенную.

Признательность беспокойству

Транспортные средства были придуманы для того, чтобы всеми возможными способами изменить пространство, а именно сократить, сжать его, свести к одной малюсенькой точке перехода. Ну, это, конечно, в идеале. Раньше же существовало стойкое мнение о том, скольких трудов и времени стоит добраться из одного пункта до другого, даже если оба вполне доступны и проходят в рамках единой транспортной системы.

Безумное разделение между точками исхода и стремления порождало безмерное уныние: долгие дни пути, бесконечная тряска, ночёвки на постоялых дворах и почтовых станциях. Современность – а точнее, само понятие нового времени – изменило этот обыденный порядок вещей. Только здесь, пожалуй, и просматривается явная связь между пространством и временем. Аэродромы и самолёты свели путешествия, даже вокруг света, лишь к суткам бессонной маеты и перекусов где попало.

Конечно, в масштабах вселенной всё осталось по-прежнему – сущая ерунда. Но для простого землянина, пока ещё не покинувшего пределы своей планеты, – это вполне ощутимый прогресс.

Феликс уже сидел на своём месте, в десятом ряду у прохода, и наблюдал, как салон отечественного авиалайнера постепенно заполняется пассажирами. Все летят, всем куда-то нужно, всем хочется побыстрее – по делам или просто так, развеяться. Каждый лист рано или поздно должен оторваться от своего дерева. Хорошо, что люди – в отличие от листьев – могут возвращаться. Туда, где было им хоть немного, но хорошо. Или хотя бы немного лучше, чем в другом пространстве. Где есть родные, близкие. Мы пока почти листья, но с правом возвращения к своим веточкам… хотя если думать про корни, то получается немного грустно. Рано думать об этом – это точно.

Феликс наблюдал за стюардессой. Она пару раз взглянула на него. Он не кокетничал, просто смотрел, ведь смотреть было больше особо не на что, а делать вид, что он погружён в собственные переживания, он не привык. Сейчас его голова нуждалась лишь в простом, спокойном созерцании происходящего, слежения за общим процессом мироустройства.

Когда появился ещё очередной пассажир – грузный, объёмный мужчина, чуть старше средних лет. Было совершенно очевидно, что путешествовать ему нелегко. Казалось, ему самое место в бизнес-классе, а не здесь, в тесной экономе. У Феликса приподнялась правая бровь: лицо мужчины показалось ему знакомым. Возможно – давнишняя встреча, а может – совсем недавняя.

Он с трудом не сразу, но узнал этого неуклюжего человека. Именно он замыкал похоронную процессию в том его странном сне, что явственно остался в его памяти. Это был он, без сомнений. Ну и что? Мало ли лиц снится. Но всё равно странно. Феликс с ним явно не был знаком. Это ведь был всего лишь сон. Сон, в котором он, между прочим, был виртуозным трубачом. Так что пусть этот человек теперь просто пассажир. И пусть в конце концов скроется, как и полагается случайным попутчикам – без следа и воспоминания.

Стюардесса, сверяясь с посадочным талоном, указала запыхавшемуся мужчине на свободное место – как раз рядом с Феликсом. Удивляться уже не приходилось. Феликс лишь ожидал реакции: узнает ли его этот пассажир? Отзовётся ли? Но тот не произвел на свет никакой реакции в отношении Феликса.

Толстяк, а как его ещё назвать, – попытался протиснуться к своему месту у окна. Феликс уже предложил ему поменяться местами. Он не возражал если бы оказался у иллюминатора, хотя всегда предпочитал сидеть у прохода. Но пассажир не пошел на сделку, ему хотелось сидеть именно там. Это было видно по выражению его лица, он явно стремился к свету исходящему из иллюминатора. Феликсу пришлось подняться и выйти в проход, чтобы дать тому возможность пройти. Грузное тело с трудом протиснулось на свое законное место в кресло у окошечка.

Прошло ещё немного времени, зашли все кто хотел, люк закрылся. Двигатели загудели, выходя на рабочие обороты. Самолёт начал выруливать на взлётную полосу аэродрома. Пассажиры, пристёгнутые к своим местам, успели в последний раз безучастно взглянуть на белый свет, где замелькали, а потом и исчезли знакомые земные ориентиры: домики, строения, всё то, что принадлежит плоскости.

Самолёт устремился в привычный ему объём неба – туда, где царит совсем иная геометрия. Набирая высоту, воздушный лайнер окончательно скрылся за облаками, покинув мир полей, лесов и рек, – всё, что распласталось на скучной по его мнению поверхности. Он был в своей стихии, в мире совершенно отличном от мира, в котором человека придавливает к земле некий вектор силы. Эта сила по-прежнему приковывает нас к любой даже немного наклонной плоскости – в той или иной степени – к земной стабильности, к иллюзии устойчивости.

По мере того как высота росла, в нас возникает странное чувство – словно невольно проникаешь в иной порядок жизни, в неведомую сферу, где действуют собственные законы. И пусть мы давно освоили полёты, всё же тревога не уходит: человек остаётся существом земным, и небеса до сих пор таят для него в себе неосознанный страх – страх отклонения от привычного вектора притяжения или давления.

Всё, что существует, имеет своё начало, свой конец и предел. Но из этого вовсе не следует, что у всего был единый и окончательный момент возникновения – некая точка отсчёта для всей Вселенной. Возможно, всё было всегда. И всегда будет. Начала и концы – лишь особенности отдельных вещей, малых эпизодов в бесконечности всех возможных бесконечностей.

Приняв идею начала, мы неизбежно признаём возможность конца. Но если бесконечность имеет предел – она перестаёт быть бесконечностью. Тогда всё рушится: само понятие вечности теряет смысл. Предел существует только в нашем сознании – точнее, в неспособности сознания выйти за границы представимого.

Если вам уже заморочили голову Большим взрывом, разбегом галактик, красным смещением и прочими гипотезами, просто задайте себе два вопроса: что было до и что будет после? Получается что-то? Не получается ничего. Всё упирается в невозможность представить, куда всё может деться, и откуда может возникнуть. Мысль не умеет жить без рамок. Нам обязательно хочется найти край – временной, пространственный. Но принять идею отсутствия пределов нам труднее всего.

На это требуется мужество. И чуть-чуть – расширения горизонтов. Не Вселенной, а собственного сознания.

Когда за иллюминаторами ночь, а в салоне самолёта полумрак, можно не думать о высоте полёта. Когда горит лишь дежурный свет и табло, а изредка – индивидуальные лампы над головами тех, кто не спит, можно тоже включить свою и просто листать глянцевый журнал авиакомпании. При этом – думать о чём угодно. Не обязательно о самолёте, не обязательно о дороге. Можно – об одиночестве, о спокойствии души, о хрупкости сущего. Можно остановиться на забавной картинке и представить себя там, на одиноком острове посреди океана, под пальмами, в незамысловатых, но уютных хижинах. Можно – улыбаться белозубой улыбкой, играть на гитаре, забивать мячи на песчаном пляже, куда легко долететь по маршруту удовольствия и соблазна. Местные красотки будут восхищаться твоим ровным загаром и спортивной фигурой, а ты – бросать смелые взгляды в сторону их волнующих форм, очаровывая их романтической беседой. А можно – просто не думать ни о чём.