Владимир Органов – Предел бесконечности. Книга первая: Признаки болезни (страница 5)
Эту самую бесконечность легко обозначить – достаточно нарисовать восьмёрку, лежащую на боку. Но вот представить её – задача непосильная. Как только вы попытаетесь, в сознании всплывает тот самый знак, скрученная петля, клубок, состоящий из множества витков, узлов, изгибов, будто бы уходящих внутрь, но и наружу одновременно.
Можно сказать, мы способны нарисовать бесконечность, но не в состоянии по-настоящему её вообразить. Мы упираемся в символ. В знак. И, хуже того, начинаем маниакально пытаться впихнуть в этот знак весь существующий мир. Даже если знак распухнет до размеров скопления галактик – он всё равно останется фигурой на бумаге, символом тщетности усилий человеческой мысли.
Да, можно схематически попытаться изобразить всю вселенную – придумать план или модель. Но как нарисовать бесконечность на плоскости, у которой есть края? Где должна быть точка обзора, чтобы охватить всё? И как поступить с теми бесконечностями, что уходят не вглубь космоса, а вглубь материи? Что делать с бесконечно малым?
Представить весь масштаб бесконечности невозможно именно потому, что для неё не существует масштаба. Любая попытка разложить всё на части, уровни, подуровни, сводится к тому, что мы снова оказываемся у стенки: у самого понятия «размер», которое рушит любые изящные схемы, как бы стройно они ни выглядели.
А теперь добавьте к этому ещё одно: невозможность разделить пространство и время. Мы вынуждены лепить их в единую пространственно-временную ипостась – странную химеру, у которой за плечом торчит голова гравитации, а под ногами – чёрная дыра смысла. Что это за существо? Как оно устроено? Что это – структура или метафора?
Может быть, выход есть – если предположить, что существует нечто выше, чем пространство и время. Что-то, что вмещает их обоих. Но как описать это живым человеческим языком, не прибегая к сухим формулам, мёртвым абстракциям или религиозным образам? Как говорить о том, чего нет в нашей плоскости восприятия?
Мир оказывается не просто бесконечным – он изначально устроен так, чтобы его нельзя было сложить в уравнение. Мы пытаемся, конечно. Но каждый раз возвращаемся к одной и той же скрученной петле – знаком, что смеётся над нами.
Подойдя к афишной тумбе, мило украшенной плакатами заезжих гастролёров, Феликс ничуть не удивился, обнаружив среди афиш намертво приклеенную афишу гастролей джазового коллектива – того самого, что лишь мгновением назад с нежностью и торжеством провожал его в последний путь, отдавая музыкальные почести своему непревзойдённому трубачу. Он узнал всех: тромбониста, саксофониста, скрипача, контрабасиста. Лица их были абсолютно те же. Лицо трубача – его собственного, как он полагал, – было оборвано, вероятно, от времени или вандализма, что собственно едино, лишь другая грань беспощадного течения жизни. Но больше всего поразило его лицо женщины с зонтиком. Он разглядел его теперь отчётливо – и оно показалось ему болезненно знакомым. Это было лицо с чертами того самого толстяка, еле поспевавшего за процессией, но в странном, почти гротескном женском обличье, как будто кто-то наложил черты одной личности на другую, как в плохом коллаже. Феликс покачал головой. «Может быть, жаль, что это был всего лишь сон… Хотя бы в части соло на трубе». Почему бы и вправду не стать музыкантом? Настоящим. Популярным. Признанным. Он ведь знал, что чувствовал эту музыку не хуже других, а может и сильнее. Было в нём что-то, что рвалось наружу сквозь звуки – что-то настоящее.
Он обошёл тумбу, и взгляд его скользнул по множеству простых бумажных листков, разных форматов, с текстами, написанными вручную и отпечатанными на стареньких принтерах, на машинках, на копировальных аппаратах ещё прошлого века. Все эти частные объявления, немилосердно наклеенные поверх культурного и рекламного глянца, кричали о самом важном – о желаниях и страхах местных жителей, о странных судьбах и повседневных нуждах. Феликс читал медленно, неторопливо, всматриваясь в каждое слово, как в чужую судьбу, выложенную на бумаге.
Одно из объявлений гласило:
«Признаки болезни по анализу ваших следов на земле. Диагностика на ранней стадии.»
Он остановился. Сначала была усмешка. Потом родилось нечто похожее на тревогу. Он почувствовал лёгкий озноб, не от холода – от странного узнавания. В этом простом клочке бумаги была заключена какая-то провинциальная мудрость, почти древняя, магическая. Словно кто-то и вправду мог читать не по руке, а по отпечатанному следу на сырой влажной земле. Должно быть, это стопроцентная диагностика. Жаль, что отрывные листочки были уже все сорваны. Феликс даже немного этому огорчился: можно было бы пойти, снять ботинки, пройтись босиком, заодно оставить там всё, что накопилось, и пусть бы читали, гадали, диагностировали. А может, они и правда по примятой траве действительно узнают, сколько осталось бродить тебе по этой земле. Он уже было хотел отвернуться, но взгляд зацепился за следующее объявление. Оно было по-своему утешительно: «Продам быстро всё»
Никаких подробностей. Ни что, ни почем, ни зачем. Лаконично, точно, как выстрел. Можно ли так – раз и продать всё? Феликс подумал: может быть, и он бы хотел так – быстро, без торга, без оглядки, продать всё – и исчезнуть. Или наоборот – остаться. Но, не найдя на этом мысли ответа, он продолжил читать. Следующее объявление, дублированное дважды, словно чтобы не пропустить, прозвучало почти сакрально:
«Последователи Брахмы собираются на собрание в четверг…»
Что ж, теперь оставалось понять, какой сегодня день недели. Если четверг, то значит нужно срочно туда. Если нет, нужно подождать, но не забыть. В любом случае, это звучало как приглашение. А когда тебя зовут, нужно хотя бы задуматься, кто эти последователи. Возможно, они даже как-то связаны с теми кто по следами читают судьбы прошлого и будущего. Он чуть отошёл от тумбы, собираясь уже уходить, но взгляд всё ещё искал. И вот – очередной клочок, неровно приклеенный, с выцветшими чернилами, но с явным обращением:
«Породистые бультерьеры на портале WWW.PОRWU.RU»
Феликс усмехнулся – в духе времени, в духе общей тревожности. Иронично, резко, почти угрожающе. Портал. Бультерьеры. И домен, вызывающий подозрение – всё это словно отражало текущую ситуацию в стране и в мире: когда агрессия уже не витает, а просто смотрит на тебя с любого экрана.
Он уже хотел было пройти мимо, но вдруг подумал, что этот курьёз – отличный пример нетривиального маркетинга. Такой абсурд идеально вписался бы в его коллекцию «смешного с улиц», которую он мог привести в пример в качестве нетривиальной рекламы.
Он достал из кармана телефон, чтобы сделать фото и в этот момент замер. Экран мигнул, а потом выдал нечто неожиданное. Из всего этого хаоса – бумажных клочков, наклеек, афиш и оборванных листков – его смартфон уверенно и чётко распознал некий QR-код. Он был не выбран из чьего-то сообщения, а сложился словно сам собой, из пестрой мозаики оборванных объявлений, афиш, букв, цифр, пятен клея и выцветших краёв. Случайный коллаж из повседневной суеты вдруг стал кодом в некое таинство.
Феликс почувствовал, как внутри всё на мгновение замерло. Он навёл камеру, и экран выдал приглашение: «Перейти по ссылке?»
Это не могло быть реальностью. Однако явственно существовало. Естественность, без малейших примесей сонной фантасмагории, абсолютная реальность из этого мира. Это было вовсе не похоже на ускользающий сон, куда он время от времени уплывал от усталости последних дней и часов. Такие совпадения случаются. Но не с ним. Или, по крайней мере, не в таком виде.
Непроизвольно он сделал ещё пару снимков. Вот, пожалуйста: то, что только что видел на афишной тумбе – теперь у него в телефоне. Можно будет достать, проверить, сличить. И всё сойдётся.
Оставалось одно – проявить максимум внимательности. Сосредоточенность на мелочах дает поразительные результаты. Подсказка должна быть где-то рядом. Совсем неуловимая, почти выцветшая, где-нибудь среди отслоившихся клочков старых объявлений.
Феликс нашёл её:
«…пб..: переулок Беринга, д.4»
Слово начиналось на слитные буквы «пб». Они как будто держались друг за друга, как молекулы смысла, не желающие расцепиться. Остальные буквы были затёрты или замазаны, но адрес читался: переулок Беринга.
Берингов пролив соединяет континенты, – вдруг подумал Феликс. Соединение. Контакт. Это может быть вход. Или выход. Или переход.
В русском языке такие слова – редкость. «ПБ» слитно – экзотика. Нарушение ритма. Или скрытый код.
Феликс, не отрывая взгляда от тумбы, повторил про себя адрес. Его губы шевелились почти беззвучно, давая телу доступ к кислороду. Он вдохнул глубже. Огляделся. Шагнул. И снова посмотрел на тумбу, как на путеводный указатель, стоящий между ним и чем-то неведомым.
Очевидное решение требовало одного – двигаться туда. Пока он ещё мог. Пока не отступил порыв безумства. Пока зов был свеж и неуловимо ярок.
Он подошёл к первому попавшемуся прохожему и спросил: – Переулок Беринга?.. Прохожий без лишних слов махнул рукой – туда.
Феликс даже не поблагодарил. Устремился в указанную сторону. Он не знал, что именно ждёт его впереди, но знал точно – это что очень важное. Это очень ему нужное. Его тянет туда, как зов, как маяк, как нечто неотложное, пусть даже ещё скрытое в тумане.