Владимир Органов – Предел бесконечности. Книга первая: Признаки болезни (страница 4)

Музыка заиграла вновь. Золотая труба, будто жившая теперь сама собой, пустила в небо свою золотую песню любви. Парад-алле продолжил движение, как если бы ничего не происходило чего-то сверх ординарного, плавно огибая возникшую на пути помеху – белоснежную машину вдовы, остановившую всё на мгновение.

Толпа расступалась, вновь обретая дыхание, и живой пульс текущего события забился с прежней силой. Колёса катафалка тронулись, и процессия, набрав ритм, поплыла по улице, как праздничная баржа по широкой реке.

А вдова… Александра… Саша… Она, укрыв почти весь гроб ослепительной белой юбкой, переливчатой, как морская пена, царила над всем, что происходило сейчас. Пышное кружевное платье, с его волнами и вздохами ткани, поглотило весь так тщательно отполированы гроб, как будто хотело забрать его с собой – в другое измерение, в некий новый свет.

Она грациозно махала всем, как кинодива с балкона отеля, как звезда немого кино, уезжающая на последнем поезде.

И улыбнулась покойному. И улыбнулась ещё стоящему на тумбе. И тому, кто лежал, и тому, кто стоял.

– Прежде чем уйти, – сказала она с мягким упрёком, – ты забыл меня поцеловать.

Феликс – не тот в гробу, а тот, застывший у толпы, за спинами – как будто получил удар в грудь. Это не был укор. Это был приговор. Или… приглашение.

Но Феликс, что лежал в гробу, прижавшись спиной к прохладному атласу. Его дыхание стало ровнее, но сердце билось чаще – не от страха, не от возбуждения, а от какой-то первородной дрожи, будто мир вокруг обнажился до самых корней.

Феликс смотрел на неё снизу вверх, всё ещё лёжа, всё ещё словно не до конца вернувшись – в тело, в мир, в жизнь. Александра по-прежнему сидела на краю гроба, её кружевная юбка волнами касалась его ног, живота, лица – и он уже не понимал, кто в этом ритуале возлежит, а кто возвышается.

Она подалась вперёд, так что укрыла его полностью, и её аромат – родной, тёплый, чуть пряный – заполнил всё вокруг. В нём было всё: их дом, дождь на подоконнике, её волосы по утрам, её кожа после купания, и те дни, когда они любили друг друга так тихо, что казалось, весь город замирал.

Он вытянул руки, но не коснулся. Он просто склонился, как паломник. Его губы оказались у самой кромки её кружева. Он не спросил разрешения – потому что всё уже было дозволено.

Её наряде было великолепие, как прилив, набегающий на белоснежный берег. Воздушное, из другой эпохи, почти сказочное. Но в его великолепии отсутствовала одна крошечная деталь. Незаметная для всех – кроме него. Настоящая нагота, подаренная ему как тайный дар. И он, один, лишь он, увидел это. Для него. Только для него. Умирать совершенно не стоило. Не сейчас, не так. Или именно так.

Его взгляд – сначала робкий, почти детский, – устремился туда, куда прежде он склонялся только в час нежности и любви. Теперь же всё было открыто – спокойно, торжественно, как алтарь, доступный лишь тому, кто пришёл не с желанием, а с даром.

Перед ним была её вульва – гладкая, ясная, без стеснения и прикрытия, как будто сама природа захотела показать своё совершенство. Лобок её был мягко выбрит, кожа – светлая, словно подсвеченная изнутри. А между бёдер раскрывались губы, тёплые, влажные, едва дрожащие в ожидании его дыхания. Не в страсти – в знании. В узнавании совершенства.

Он понял: это и есть исток. Место, где всё началось. Где будет начало снова.

Он не стал говорить. Он просто приклонился – как паломник, как музыкант к самой тонкой струне. Его губы коснулись её медленно, бережно, с таким трепетом, будто он касался самой жизни.

Он тянулся губами к ней – как паломник к священному источнику жизни и любви, как музыкант к волшебной флейте, как жаждущий к живой воде. Его пересохшие губы искали не плоть, а начало всего: женское, живое, принимающее. Всё её прелестное, безмерное, родное. Это был не просто поцелуй. Это было причащение. Возвращение.

Он целовал её медленно, именно там, почти не касаясь – не плоть, а суть. Он прикасался почти одним дыханием, дыханием – снова, снова – как к священному, не потому что она богиня, а потому что она жена. Его женщина. Его возвращение.

Феликс, что занят был волшебными поцелуями не видел, но другой смотревший на картину похорон себя с постамента ясно и отчетливо видел свою жену, которая не сдерживала своё дыхание. Которая откинула голову и закрыла глаза, позволив ему быть с ней, как никогда раньше. Словно говорила: да, вот теперь ты жив.

Это был не порыв желания, не сцена страсти. Это было начало. Из глубины её он возвращался – к себе, к свету, к тому, кто он есть.

Оба Феликса не могли пошевелиться, не могли ей ответить, но каждый чувствовал каждую частицу её тепла, каждую вибрацию, что отдавала от неё – вниз, к животу, к памяти, к самой сути.

Мир вокруг исчез. Осталась только она. Только её нежность. Её врата между смертью и жизнью. Не было ни вожделения, ни стыда. Было только посвящение.

Он принимает её начало. Это он вновь проходит через женское, как когда-то – в утробе, в рождении, в первой любви. Он возвращался, принимаемый ею.

Тишина внутри него сменилась музыкой – как будто золотая труба, оставленная в гробу, заиграла вновь, на этот раз внутри него.

Он не знал, плачет ли. Возможно. Это не имело значения. Он возвращался.

Провинциальная безнадега

Если вы можете представить себе типичную провинцию, то с лёгкостью вообразите главную улицу – чистенькую, с простым и понятным названием: Центральная или Красная. По ней неторопливо идут прохожие; мужчины в одинаковых костюмах и женщины в похожих платьях. Улица дышит размеренностью. По обочинам стоят ряды с товарами, за которыми лениво наблюдают вальяжные торговцы. Они по-прежнему предлагают всё, что, кажется, давно уже не нужно ни местным, ни случайным залётным гастролерам.

Как часть декора наблюдается тройка нервных таксистов, готовых увезти вас хоть на луну, если вам конечно туда захочется, или если у вас есть там дела, но дела пока только тут и таксисты могут немного расслабится. Да, тут же еще патриархальные мамаши с колясками и выводком ребятишек создают фоновую подвижность, разбавляя картину живым беспорядком. В центре новенькие или нарочито отреставрированные здания местной власти, пенсионного фонда и непременно, отделение федерального банка, аккуратно пристроившееся подле.

Если вы всё это представили, то вы уже чувствуете себя там. И тогда без труда увидите фигуру приезжего, праздно бредущего по улицам, заполняющего пустой отрезок времени до своего обратного рейса – в столицу, в привычную суету, в жизнь, где шум – его вторая кожа.

Этот гость уже успел осмотреть всё достойное внимания: монастырские стены XVII века с благостным собором Павла, а может, Бориса и Глеба, развалины водокачки, бережно выбеленный дуб, под которым будто бы сидел дедушка Крылов. Беляш был съеден. Минералка выпита. Местную сладкую газировку он не рискнул попробовать, уж больно подозрительный цвет и осадок.

В его сердце будет тихое облегчение, когда он, наконец, сядет в любое транспортное средство и унесётся прочь, обратно, туда, где всё ясно: работа, встречи, родители, подруга… или жена. Может, даже дети. И тогда последуют утренники, зоопарки, новогодние ёлки. А если ещё и подруга, то всё сложнее, но скорее всего, уже нет. Всё уже структурировано и сглажено, примирено с совестью и кошельком.

Деловой человек из столицы – это существо нервное, адаптированное к нестабильности и вечной гонке. Провинция вызывает у него лёгкое восхищение, но не задерживает надолго. Суета может и сходит, но с трудом, как кожа, приросшая к телу. Феликс закономерно относился к этим странным существам. Хотя и тяготился иногда собственной маетой и суетностью существования, но привык к ним, как жертва привыкает к неизбежности присутствия своего изувера, превращая весь процесс свих мучений в обыденность.

В спокойном заштатном городке Феликс просто шёл по улицам, отмечая про себя то, что могло быть здесь приятно ему, но лишь на короткое время. Он присел на скамейку и, полистав захваченный по пути журнал, обнаружил, что ни тексты, ни картинки его не трогают. Всё это казалось скучным, бессмысленным.

И вдруг… из окна проезжающей машины донеслось несколько знакомых нот. Джаз, труба, одна мелодия, всего несколько тактов, и всё.

Он, должно быть, задремал на мгновение.

Феликс судорожно раскрыл глаза. Яркий свет солнца ослепил его. Он по-прежнему сидел на той самой скамейке. Вдалеке, за деревьями, по главной улице проезжали машины. Не было никакой толпы, никаких похорон, никакой музыки.

Хотелось пить. И немного есть. Но можно и потерпеть – до самолёта осталось не так уж долго.

Он поднялся, расправляя затекшие ноги, и направился куда-то – в никуда, слоняясь по этим улицам, стараясь не думать слишком много. Вскоре он уедет. Всё это останется здесь – в городе, в воздухе, в забытой мелодии.

Если вам кто-то вдруг начнёт рассказывать, будто у вселенной есть начало и конец – или, наоборот, убеждать, что в природе нет ни границ, ни исходной точки, – лучше всего не перегружать себя. Не стоит забивать голову тем, что невозможно ясно представить.

Вы можете выслушать лекции о том, что всё в мире замкнуто само в себе или развивается по спирали бесконечного роста, перехода и расширения. Но всё это – лишь досужие гипотезы. Их множество, и почти все они упираются в понятие бесконечности – либо отрицают её.