Владимир Органов – Предел бесконечности. Книга первая: Признаки болезни (страница 3)

Это был всего лишь миг, но он ощущался как бесконечная вечность.

Он тут же раскрыл глаза – всё то же ослепительное небо, но теперь в обрамлении плывущих крон. Казалось, его несло течением по тихой, зеркальной реке. Он словно лежал на дне небольшой лодки, глядя ввысь – в лёгкие, пушистые облака, дрейфующие в самом поднебесье.

Феликс чувствовал себя скованным – сжатым бортами, зажатыми с боков, будто между стенками чего-то… может, это действительно была лодка. Или что-то совсем иное.

Ему захотелось приподняться. С трудом он пошевелился – мышцы были вялыми, руки затекли. В одной из них он ощутил прохладный, гладкий, металлический предмет. Он сжал его, поднял ближе к лицу – это была золотая труба. Наверное, самый дорогой инструмент во всей известной ему вселенной. Не по цене – по значению именно для него.

Он сел, выпрямился как мог, облизал пересохшие губы, достал из нагрудного кармана мундштук. Вставил. Труба отозвалась лёгким металлическим откликом.

И тогда он начал играть. Мелодия, разлитая в воздухе, уже звучала – джаз плыл, как дым. И Феликс вплёлся в неё, неуверенно сначала, осторожно – нота за нотой, будто вспоминая язык. Но вот – он обрел своё дыхание, расправил звук, и вышел в соло. Золотая труба зазвучала его голосом. Голосом, которого не было больше ни у кого.

С каждой нотой пространство сгущалось. Музыка наполняла всё, как свет. Он останавливал само время – и на миг установил над этим местом гармонию. Люди вдоль дороги – те самые, из толпы, с цветами и те в чёрных платьях, с зонтами, – вдруг начали плакать. И одновременно аплодировать. Слёзы и аплодисменты стали одним жестом: они прощались с ним, как с кем-то очень своим.

Он сидел – в гробу ли, в лодке ли, – играл свою финальную композицию, и чувствовал необычайную благодарность. За приём. За то, что его услышали. За то, что его последняя мелодия стала настоящим даром.

Возможно, это и был его последний дар миру.

Феликс, сидя в гробу, окружённый аплодисментами и обожанием публики, вдруг заметил… себя. Нелепо стоящего на бетонной мусорной урне, возвышающейся над толпой, – словно самодельный пьедестал для живой статуи. Что я там делаю? – подумал он. – Я памятник себе воздвиг… или оставил за себя своего клона?

Захотелось помахать – себе, своему памятнику-клону. Но руки не слушались. Да и махать, пусть даже самому себе, показалось бы верхом глупости. Тем более, что тот – стоящий – вовсе не смотрел на него. Он смотрел в небо. И в этом есть особая обида: когда на тебя не смотрят, но обидно вдвойне, когда ты сам на себя не смотришь. И вот ещё, что может быть нелепее, чем махать собственному отражению с закрытыми глазами? Хотя… может, это всё же лучше, чем иногда встречать свой взгляд в зеркале – отрешённый, уставший, не приветливый. Да, всё же иногда в нём бывало и другое: короткий проблеск тепла, узнавания. Тот редкий миг, когда ты сам себе друг.

Он моргнул – может, от слезинки, набравшей вес, и вот-вот готовой скатиться по щеке. В тот самый миг реальность сменилась, как и сцена – и Феликс вновь оказался на урне, чуть позади процессии, что шествовала за гробом. Тело – его тело – всё так же покоилось в открытом катафалке, и толпа всё также провожала его в последний путь.

Он вглядывался в лица – в тех, кто шёл следом. Люди в чёрном казались ему чужими, словно куклы, предоставленные для декора церемонии. Среди них он, пожалуй, узнал кого-то – вроде бы родственников, старых друзей… возможно, бывших коллег. Но их лица были отрешёнными, почти безучастными, поглощёнными чем-то своим. Они не замечали его. Они не искали его взгляда. Они были здесь – но уже далеком своем мире.

Как они все узнали? – подумал он. Кто сообщил? Где взяли время? Что скажут после? Куда они разъедутся после своего скорбного участия? Кто из них пойдёт пить кофе, кто в такси помчится на вокзал, а кто быть может напишет пост в соцсетях с чёрно-белым фото и сухой подписью: «Ушёл Феликс. Он был светлый милый человек»?

Он не знал. И не мог бы узнать.

Странные, милые люди. Что они делают здесь? А главное – что здесь делаю я?

Но роль мне, похоже, досталась ясная – и я исполняю её безупречно. Просто лежу в гробу и изображаю свое окоченелое тело усопшего.

Феликс бросил взгляд на одного из участников процессии – некоего тучного незнакомца, который, тяжело дыша, с трудом поспевал за шествием. Казалось, ему бы лучше остаться дома, с вентилятором и прохладным напитком, чем брести за гробом в этот жаркий день полуднем. Незнакомец, или, может, кто-то, с кем ему предстоит ещё познакомиться? Кто знает. Может, это ещё не конец.

И тут произошло нечто странное: вся процессия застопорилась, словно гусеница, добравшаяся до края обрыва. Передние лапки замирали, чуть отступая назад, пятились, а задние – по инерции ещё шли вперёд, напирали на остановившийся авангард. Даже тот, отставший было от всех толстяк, чуть не налетел на общую массу скорбящей колонны.

Камушком, на котором споткнулась вся эта печальная гусеница, оказался автомобиль. Ослепительно белый, почти сияющий. Он стоял поперёк дороги – глухой, неподвижный, как будто нарочно перекрыв путь скорби. Совершенно стильный с открытым верхом, что-то вроде Кадиллака Эльдорадо.

Из машины медленно вышла женщина. Она была в кружевном, тончайшем, как дыхание, белом платье. Оно струилось, словно прибой – и, как прибой, колыхалось при каждом её шаге. Это было почти свадебное платье, но не совсем – будто бы его создали не для брака, а для другого обряда. Для явления. Она была прекрасна – как будто из другого мира. Время замерло. Музыка стихла. Все взгляды – даже самых равнодушных – обратились к ней.

И тогда Феликс узнал её.

Её походка. Линия шеи. Её лицо, в котором соединились нежность и упрямая независимость. Да, конечно. Это могла быть только она. Александра. Саша.

Его жена. А теперь, очевидно, просто вдова. Это логично: после смерти мужа женщина становится вдовой. Некий статус человека, что записывают в документах. Всё просто.

И всё же… Она выглядела не вдовой. Не женщиной в трауре. А существом, способным остановить само время. Ангелом, к которому всё внутри него тянулось – даже теперь, даже оттуда.

Феликс наблюдал, как она бросилась к нему. К тому умершему Феликсу, сидящему в гробу, играющему на золотой трубе и уже давно снискавшему любовь публики. Конечно. Женщины всегда выбирают героев – тех, кого осыпают славой, тех, кто светится в центре внимания. У них всегда есть преимущество перед обычным человеком, затерянным в толпе.

Саша ловко подобрала подол платья и, не колеблясь, вскарабкалась на катафалк. Села рядом с его гробом – так, как садятся гейши на чайной церемонии: с достоинством, грацией, вечной внутренней тишиной.

Феликс хотел было закричать – остановить её, удержать. Не стоит умирать со мной, какой бы нежной и великой ни была наша любовь. Но голос не повиновался. Ни звука. Он лишь отчаянно пытался сдвинуться с места, хоть на миллиметр, хоть как-то выразить протест – но не мог. Его сковала невидимая сила – безжалостная, ледяная. Полный паралич. Ни один мускул не поддавался. Он был недвижим.

Он стоял, как застывший истукан, как каменное изваяние в саду скорби. Как соляной столб – жена Лота, что обернулась назад.

Он чувствовал, как начинает покрываться тяжёлой, мёртвой коркой – не гранитом, не мрамором, нет… А чем-то грубым, промышленным. Он понял: он не статуя. Он лишь некий полуфабрикат, некая болванка. Необработанный чугунный слиток, зажатый в гигантских тисках. Материал. Задуманный. Уже отлитый, но пока ещё лишённый нужной окончательной формы.

Он предназначен для долгой ковки. Его должны нагреть, ударить. Молот должен опуститься со всего размаха – и только тогда он получит правильный профиль, нужный изгиб. Его остудят, обстругают, отполируют, и наконец – установят. В какую-то сложную конструкцию. В механизм, назначение которого он не знает. И там может быть еще доведут до нужного состояния, выверяя зазоры и балансы. Нужно

знать лишь одно: есть некий Конструктор. Неизвестный. Великий.

Феликс в который раз прикрыл глаза от слепящего, почти расплавленного солнца

и тут же увидел совсем близок её. Её глаза – смотрящие, любящие. Её губы – чуть приоткрытые, улыбающиеся, как в самые счастливые их дни. Он знал этот взгляд. Знал до последней искры.

– Зачем ты собрался умирать? – спросила Саша просто, без упрёка. – Может, стоит передумать?

– Наверное, можно… – медленно ответил Феликс. – Но… моё время, кажется, вышло. А когда время выходит, люди умирают. Уходят даже от самых близких, даже от тебя. Мне, вероятно… пора.

– Вот уж не стоит! – перебила она. – А что меня ещё ждёт? – Всё лучшее. Например, я.

Она склонилась к нему ближе. Её голос был шутлив, но в глазах – горячая серьёзность. – Ну давай, – сказала она почти шепотом.

И прежде чем он успел осмыслить, она легко толкнула его назад. Феликс упал – мягко, как в сон – прямо на атласную подушку… покойника. На самого себя. Он ощутил это странное, почти щекочущее касание шёлка, прохладу и неживую мягкость.

Александра тем временем поднялась, с ловкостью балерины перекинула ногу – и уселась на гроб. При этом ей пришлось высоко приподнять юбку, обнажив колени и низ живота, и он уловил знакомый, почти забытый запах её кожи – тёплый, чуть терпкий, как весенний воздух на закате.