Владимир Органов – Предел бесконечности. Книга первая: Признаки болезни (страница 7)
Феликс перевёл взгляд на чёрный, скруглённый по краям прямоугольник стекла иллюминатора. Ни огней, ни звёзд, лишь плотная чернота, бездонная и пустая. Через какое-то время она исчезнет, тогда появится море огней, неон. Потом конечно твёрдая опора из бетона под подошвами, и привычный земной мир снова заставит бежать, спешить, возвращаться, опаздывать, оправдываться, терять время, немного расслабляться потом. Этот вечный наш маршрут под названием «жизнь».
В командировку Феликс отправлялся, обычно один. Его одного достаточно, чтобы всё уладить, согласовать все спорные моменты в договорах, иногда самому увидеть объект. Теперь оставалось только вернуться. Вернуться домой. Наверное, и та девушка в кресле у окна, укрывшаяся пледом, тоже летела домой. Он не заметил, когда именно она уснула. Наверное, сразу, как устроилась. Сейчас её лицо было скрыто фирменной маской из дорожного набора авиакомпании. Он пытался вспомнить – видел ли её раньше? Кажется, нет. Самое обычное лицо, ничем не примечательное. Обычные лица быстро стираются из памяти. Сколько их было рядом – в поездах, автобусах, в самолётах. Молодые, иногда симпатичные, иногда улыбающиеся тебе – и тут же исчезающие навсегда, как вода сквозь пальцы.
В кармане на спинке кресла перед девушкой торчал край журнала. Он был явно просто другой выпуск того же бортового чтива. Феликс надеялся, что может, там попадётся хоть что-то ещё, что можно немного почитать пока продолжается их полет. Феликс закрыл свой журнал и потянулся к тому, другому. Он нечаянно задел коленку спящей красавицы. Та слегка вздрогнула, приподняла маску, что надевают на глаза в надежде уснуть в безумстве шума двигателей за бортом, кашля и дикого рева мелких участников всей этой транспортной операции.
– Ещё не садимся?
Феликс виновато улыбнулся, пытаясь скрыть свою неловкость – скорее перед собой, чем перед ней.
– Простите… Я просто хотел полистать этот выпуск. А этот свой я уже прочёл. Не хотелось вас беспокоить. Неловко получилось.
– Ничего страшного… Мне показалось, что мы уже начали снижение. Или что-то случилось?
– Не думаю. По ощущениям – ещё около часа. Может, меньше. Но пока рано.
Девушка зевнула и снова ушла в сон. Феликс открыл журнал. Взглянул на часы. – Хотя… вы, возможно, правы, – пробормотал он. – Странно, что нам ещё не объявили посадку.
Ему представилась огромная очередь самолётов, повисших друг за другом в небе, машущих крыльями у границы аэродрома – как утомлённые птицы на подлёте к единственному островку в бушующем океане. Все ждут своей очереди, чтобы наконец приземлиться. Самолёты, полные людей: родственников, туристов, командировочных. Все летят домой. Ему тоже хочется домой. Не меньше, чем всем остальным. Он вздохнул. Девушка снова приподняла маску на лоб, зевая, и теперь уже явно решила продолжить разговор.
– Я, знаете, обычно не нервничаю по пустякам. Но терпеть не могу ждать. Сама завожусь, если куда-то опаздываю. А если ещё кто-то ждёт – вообще капец.
Наверное, её всё равно дождутся. Даже если она опоздает. И простят. Таким многое прощают. Это ему – нельзя. Это его начнут тормошить, ему придётся оправдываться, ссылаться на обстоятельства, искать аргументы, как идиот объяснять очевидное.
– Не всё от нас зависит, – сказал он. – Лучше не думать об этом. Так будет проще.
– У вас просто нервы хорошие, – проворчала она. – А у меня зла не хватает. Выпустите, пожалуйста, пока ещё туда не выстроилась очередь!
«Туда» – в этом случае означало, конечно же, туалет. Но называть вслух то место, которое и так понятно без слов, большинству гораздо проще, как раз именно таким словом «Туда». А уж приличным девушкам и вовсе не стоит произносить подобное – поэтому самое разумное действительно сказать просто «Туда». Она сбросила плед, аккуратно его сложила. Феликс понял: избежать суеты не получится. Если у женщины пробуждается желание отправиться «туда» – а это удивительная сила, способная смести всё на своём пути – остановить её уже невозможно.
Феликс встал и вышел в проход между кресел. Девушка скользнула мимо и бодрым шагом направилась в хвостовую часть самолёта. Самому Феликсу тоже давно следовало бы встать и хоть немного размяться – ограниченность пространства неизбежно приводит к неприятному затеканию конечностей. Но, как и многие, он просто терпел, дожидаясь одного: прибытия в пункт «Б». Все эти кормёжки, перелистывания бортовых журналов, копания в гаджетах, чтение условной литературы, даже сон – всего лишь способ убить время. Пока ты в пути – ты не ты, ты временный, между. Личность в режиме ожидания. Цель достигнута лишь тогда, когда ты стоишь на твёрдой поверхности в пункте прибытия. Только тогда можно решительно вычеркнуть всё, что видел и делал во время полёта. Как будто не с тобой было.
Большинство пассажиров сейчас дремлет, откинув спинки кресел. Некоторые читают, с видом глубокого осмысления, пусть даже и рекламный проспект. Дети – совсем другое дело. Они живут по своим меркам и в собственных масштабах происходящего. Для них полёт – приключение. Это праздник, предвкушение чего-то ещё более волшебного. За этим следует поведение. Отчаянная свобода. Полная безнаказанность в проявлении всего спектра их чувств.
Вот, например, малышка лет четырех-пяти через пару рядов. Ей интересно всё. Сейчас она просто смотрит – и в одну секунду выбирает для себя объект наблюдения. Потом новый. Феликс поймал на себе её взгляд. Он улыбнулся как можно открытее, доброжелательнее. Но девочка тут же отвернулась. Просто переключилась на что-то новое, более интересное, чем дядька с усталым лицом и вымученной гримасой улыбки. Глупо, наверное.
Феликс устроился поудобнее. Журнал – вот всё, что ему сейчас нужно. Полистать – а там, глядишь, и объявят посадку. Кроссворд? Почему нет. Хорошее дело. Слово под номером пять. По вертикали: «ручное огнестрельное оружие». Первая буква – «Пэ», пятая – «Бэ». Десять букв. Десять пальцев. Рук. Ног.
Девушка вернулась. Феликсу не особенно хотелось снова подниматься – он только что устроился поудобнее, вполглаза глядя в кроссворд. Она вполне могла бы протиснуться мимо него сама – места хватало, но стояла, немного склонившись и извиняясь своей наивной, по-девичьи милой улыбкой. И эта улыбка, чистая и лёгкая, не шла ни в какое сравнение с его собственной – вымученной, натянутой, автоматической. Пришлось встать, пусть и нехотя, но вежливо, с намёком на галантность, пропуская её к месту у иллюминатора.
Страницы журнала сомкнулись, захлопнув кроссворд. В неловком движении – он как-то неуклюже пытался быть услужливым – журнал выскользнул из рук. Феликс нервно засмеялся, стараясь придать этому нелепому моменту дружелюбный оттенок. Девушка, подняв ему журнал с пола, мягко, почти заговорчески глянула на него и тихо прошептала: – Это вы меня простите… Но у вас на брюках пятно. И, кажется, свежее.
Смысл сказанного дошёл до него не сразу. Только усевшись и чуть успокоившись, он вдруг посмотрел вниз – и правда, пятно. Совершенно непонятно откуда. Он встретился с её взглядом – в нём не было ни насмешки, ни брезгливости, лишь деликатная сочувствующая интонация: ну всякое бывает. Но всё внимание Феликса уже сместилось – не на брюки, а обратно к журналу, к кроссворду. Это было совершенно простое слово, он был уверен, что только что его разгадал, но не успел записать… Он раскрыл журнал – и замер.
Слово уже было вписано. Он узнал почерк. Свой. Каждая буква, вплоть до характерных черточек. Это точно писал он.
«Парабеллум!»
Только когда? Феликс поклялся бы на чем угодно, что ещё ни одной буквы туда не вписывал. Что держал в голове ответ, но записать не успел. Он взял ручку и машинально написал то же слово рядом только рядом, уже с отчётливым ощущением абсурда. Два одинаковых слова, один его почерк. Он тряхнул головой, будто пытаясь стряхнуть с неё глупость. Надо успокоиться. И заняться, наконец, брюками. Бросив журнал в карман спинки кресла переднего ряда, он встал, расправился и направился в хвост самолёта – туда, где располагались туалетные кабинки. Пора было заняться этой мелкой, но навязчивой проблемой. Пятно, пусть и крошечное, казалось теперь символом чего-то большего – случайного, неуместного, необъяснимого.
Простые буквы
Почему-то про себя проще говорить с закрытыми глазами. Наверное, это потому, что кажется – в этот момент взгляд направлен внутрь себя. В темноте хочется рассмотреть что-то сокровенное, что лежит на самом дне сознания. Чей-то голос задаёт вопросы, но кажется, будто это ты сам спрашиваешь себя. Твоё внутреннее «я» берёт у тебя интервью.
Феликс лежал на кушетке. Глаза его были закрыты. Он был спокоен – насколько это вообще возможно, когда говоришь о себе в прошедшем времени, почти в третьем лице. Ещё недавно ему казалось, что он никогда не сможет спокойно и последовательно описать всё, что с ним происходит. А вот теперь – говорит без запинок, почти красноречиво, будто читает с листа, описывает случившееся. Невероятно. Может, всё дело в расслаблении. Может, потому что он лежит на удобной кушетке, а глаза закрыты и обращены внутрь.
Он изложил всё, что с ним происходило – по порядку, последовательно. И его рассказ вдруг показался ему самому увлекательным, почти сюжетным, достойным внимательного слушателя. Слушатель был идеален – не перебивал, не задавал глупых вопросов. Теперь, подытожив, Феликсу хотелось одного: услышать, что думает тот, кто так внимательно и его выслушал, пока не дав своих оценок ни эмоционально, ни рассудительно.