Владимир Олейник – Смертельный вихрь Нииры (страница 8)

— Дыши! Дыши, пожалуйста!

Дмитрий кашлянул — раз, два, — и начал хватать воздух ртом. Он был жив. Еле жив, но жив.

Александр откинулся назад, прислонился к стене, тяжело дыша. Кровь из носа текла по подбородку. Он посмотрел на Дмитрия, потом на Марину, потом на Артёма.

— Ещё раз такое сделаешь — я тебя сам выкину в космос. Без троса, — тихо, почти шёпотом сказал он.

Дмитрий, лёжа на полу, прохрипел:

— Зато... куплет... допел...

И засмеялся. Слабым, надрывным смехом. Смех перешёл в кашель, кашель — в слёзы. Они все засмеялись — нервно, истерично, на грани безумия. Потому что смех был единственным, что ещё осталось живым.

Их парус был чудовищно прекрасен: огромное, сияющее в отсветах звёзд полотнище, принайтовленное к корпусу «Кеплера» так, что корабль стал похож на раненого, но гордого ската с одним сверкающим крылом.

Когда пришёл следующий импульс, они затаили дыхание. И — о чудо! — «Кеплер» не дёрнулся. Его понесло. Плавно, мощно, с нарастающим победным гулом в силовых элементах. Датчики, прежде показывавшие медленное падение, взвизгнули от удивления, выстреливая цифрами нарастающей скорости.

Они стали ловить волну. Каждый новый импульс Вихря, эта космическая чума, теперь гнал их прочь от Марса. Александр и Дмитрий, превратившиеся в единый измождённый, но ликующий механизм, рассчитывали манёвры, подставляя свой «золотой бок» под удары стихии. Это был не полёт, а экстремальный серфинг на гребне конца света.

После одной особенно яростной волны, поймав которую «Кеплер» рванул вперёд с такой силой, что заскрипели все соединения, Дмитрий, вбив новые данные в компьютер, застыл. Потом рассмеялся — смехом, в котором была и усталость, и дикое первобытное торжество.

— Капитан... вы только не увольте. Новые цифры. Мы не за восемнадцать месяцев. Мы за семь долетим. Если, конечно, наша «золотая простыня» не разлетится на клочки, а этот космический тайфун не решит, что мы ему надоели.

Семь месяцев. Не мучительная агония в стальной банке. Семь месяцев бешеной смертельной гонки на самодельном парусе, подгоняемые дыханием вселенской катастрофы. Это был не просто шанс. Это была победа, вырванная зубами, потом, чёрным юмором и старым рулоном блестящей ткани.

«Кеплер», уродливый и величественный в своём лоскутном одеянии, нёсся прочь от красной планеты. Он был уже не кораблём, а символом того, что даже в предсмертном хрипе можно найти ритм, чтобы сплясать. А в его трюме, в титановых контейнерах, пульсировала Кровавая Роса — немой свидетель, причина их падения и невольный союзник в безумном побеге.

Глава 8. Дорога домой

Космос. Корабль «Кеплер» (путь обратно)

Первые недели были похожи на жизнь внутри барабана гигантской стиральной машины, включённой на режим «космический апокалипсис». «Кеплер» летел, подгоняемый импульсами Вихря, и каждый толчок был непредсказуем. То плавный мощный накат — от которого в жилах стыла кровь от восторга и ужаса, корабль ускорялся так, что гравитация давила на грудь, а в иллюминаторах звёзды сливались в полосы. То резкий короткий удар — бросавший всех на пол и заставлявший сирены выть от перегрузки, будто сам космос пытался стряхнуть их с хвоста. Запах перегоревшей проводки смешивался с потом и страхом, а вибрация проникала в кости, заставляя зубы стучать в ритме безумного танго.

Дмитрий, как всегда, пытался превратить ужас в игру.

— Держись, Маришка, щас рванёт! — кричал он по интеркому перед каждым импульсом, голос эхом отдавался в отсеках. Он даже завёл счётчик: — Толчок номер сорок семь! Этот был на восемь баллов по шкале Дмитрия — лёгкий, как поцелуй марсианки!

Марина, сидя в лаборатории, сжимала кулаки так, что ногти впивались в ладони. Каждый толчок напоминал ей о муже — о его последнем сообщении с Птолемея: «Это не конец... это начало». Она чувствовала, как Вихрь дышит в спину, и внутри росла не страх, а ярость — холодная, как антарктический лёд. «Мы вернёмся, — шептала она себе. — И ты, гад, заплатишь за всё».

Жизнь на борту вошла в новое, сюрреалистичное русло. График дежурств теперь зависел не от звёзд, а от ритма бури — импульсы приходили хаотично, как капризы пьяного бога. Александр и Дмитрий, ставшие неразлучными сиамскими близнецами у штурвала, разработали целый язык жестов и условных фраз для манёвров с парусом. «Золотая кожа» трепалась и гудела, как струна, сверкая на фоне вечной ночи, и каждый раз, когда она ловила волну, корабль стонал от радости и боли.

Марина нашла своё спасение в мелочах. Объявила войну однообразию питания, устроив «кулинарный бунт». Из остатков концентратов, сдобренных щепоткой специй из её личного запаса — крошечные баночки с тмином и паприкой, которые она берегла для особого случая, а случай был теперь самый что ни на есть особый, — она умудрялась готовить «сюрпризы».

— Сегодня у нас, — объявляла она с ледяной торжественностью, покалывая вилкой серую массу в миске, — рагу «Потерянная надежда» с нотами отчаяния и намёком на тмин.

Дмитрий уплетал за обе щеки, причмокивая:

— Шеф, это ваш лучший шедевр после вчерашних макарон «Предсмертная агония»! Ещё добавки, а то помру голодным!

Марина улыбалась уголком рта, но в глазах её была грусть. «Это всё, что я могу, — думала она. — Держать их в тонусе. Не дать сломаться».

Артём стал призраком корабля. Он выполнял свою работу — следил за системами жизнеобеспечения, чистил фильтры — молча, механически, избегая встреч с остальными. Но все чувствовали его присутствие, как чувствуют не выключенный свет в соседней комнате. Его вина висела в воздухе гуще, чем запах рециклированного воздуха. Лишь иногда, когда «Кеплер» ловил особенно красивую долгую волну и корабль на мгновение летел плавно, как на крыльях, Артём замирал у иллюминатора, глядя на удаляющиеся звёзды. В его глазах на секунду вспыхивало нечто похожее на тоску, но он тут же гасил её, отворачиваясь. «Я сделал, что должен, — думал он. — «Крона» получит Росу. И это изменит всё». Но в глубине души росло сомнение — как гнилой плод.

Главной проблемой, помимо постоянной угрозы быть разорванными очередным импульсом, стало однообразие. Однообразие маршрута — чёрная пустота, однообразие звуков — гудение систем, скрип обшивки, и однообразие мыслей — вернёмся ли? что найдём? Чтобы не сойти с ума, Дмитрий затеял «Клуб любителей страшных историй». По вечерам, точнее, по условным «вечерам» корабельного времени, они собирались в кают-компании. Дмитрий рассказывал дурацкие байки про «призрака космодрома Байконур», Марина — леденящие душу научные факты о глубинах океана, где царит вечный мрак. Александр однажды, после долгого молчания, рассказал историю про своего деда-лётчика, который в тумане над тайгой видел то ли НЛО, то ли мираж, то ли свою смерть — и вернулся другим человеком. Все слушали, затаив дыхание, понимая, что это не просто история.

— А ты, Артём? — спросил как-то Дмитрий, подмигивая. — У тебя-то наверняка есть скелет в шкафу. Расскажи, не томи.

Артём покачал головой, голос его был тихим, как шелест:

— У меня нет историй. Только факты. А факты страшнее любых сказок.

Все замолчали. В его словах была правда, которая жгла.

Именно во время одного такого «вечера» случился инцидент.

Импульс пришёл неожиданно, не по нарастающей, а сразу — яростный, сокрушительный удар. «Кеплер» рвануло в сторону, как щепку. С треском сорвало крепление одной из растяжек паруса. Корабль начало нести в беспорядочном вращении. Сирены взвыли в унисон с криком Дмитрия:

— Отстрел! Левый край отходит!

Александр и Дмитрий бросились к постам. Марина вцепилась в кресло, лицо побелело. Артём вскочил, но замер в нерешительности, глядя на мелькающие за иллюминатором звёзды.

— Артём! — рявкнул Александр, не отрываясь от экрана. — Шлюз три! Запасной трос из ниши! Быстро!

Это был приказ. Чёткий, ясный, не оставляющий места рефлексии. И что-то в Артёме, дремавшее под слоем корпоративного программирования и чувства вины, щёлкнуло. Он не был пассажиром. Он был членом экипажа. Пусть предателем, но сейчас его корабль, его единственный шанс на выживание, разваливался на части.

Он рванул с места, как спринтер. В шлюзе, трясясь от вибраций, с трудом отдраил нишу, вытащил тяжёлый рулон аварийного троса. Руки действовали на автомате — годы тренировок взяли верх. Вернувшись на мостик, он, не дожидаясь команд, начал подавать трос Дмитрию, который уже облачался в скафандр.

— Держи! — крикнул Дмитрий, его голос в скафандре звучал приглушённо. — И не отпускай, а то я там как листик уплыву!

Вместе, в диком отчаянном танце под рёв аварийных сигналов и скрежет металла, они стабилизировали корабль. Дмитрий, выйдя наружу, под свист разорванной атмосферы и в полной темноте (фонарь отказал), на ощупь, с похабными ругательствами, которые даже через ком звучали как молитва, закрепил оторвавшийся край. Когда он вернулся, скафандр был покрыт инеем, а сам он трясся от холода и адреналина.

— Всё, — хрипел он, снимая шлем. — Пришил. На живую нитку, но держится. Наш парус ещё повоюет.

После этого что-то сдвинулось. Не простились. Не стали друзьями. Но ледяная стена между Артёмом и остальными дала трещину. За ужином (Марина назвала его «Рагу «Обретённый шанс» с подливой из пота») Дмитрий кивнул Артёму: