Владимир Олейник – Смертельный вихрь Нииры (страница 7)

— Одиннадцать килограмм, — произнёс он тихо, но каждое слово падало, как камень в воду. — После аварии. После того, как ты принёс свои «образцы». Ты добавил на борт одиннадцать килограмм. Без разрешения. Без записи в журнале. И именно после этого двигатели начали умирать. Не от Вихря. От твоего груза.

Артём побледнел. Губы задрожали. Он хотел сказать что-то — оправдаться, солгать, крикнуть, — но слова застряли в горле. Он знал. Его тайный груз — контейнер с Кровавой Росой — стал причиной. Не Вихрь. Не поломка. Энергия минерала, та самая багровая пульсация, проникла в системы корабля, исказила их, отравила, как яд в крови. Она не просто повредила двигатели. Она заставила их отвергнуть реальность, в которой был этот груз. Она заставила корабль умереть.

Марина смотрела на него. Её взгляд был не гневом. Холодная, безжалостная ясность. Она видела в нём не человека, а инструмент. Инструмент, который только что убил их всех.

Дмитрий тихо, почти шёпотом, сказал:

— Ты... ты принёс это на борт. Ты принёс смерть.

— Я думал... думал, это спасение, — прошептал Артём. — «Крона» сказала... это ключ. Это щит. Я не знал... не знал, что оно... что оно живое.

Александр не ответил. Он просто смотрел на него. В этом взгляде не было ненависти. Только усталость — человека, который снова увидел, как доверие превращается в могилу.

Корабль медленно вращался. В иллюминаторе Марс кружился, как мёртвое солнце. А в темноте капсулы «Одиссей» багровые кристаллы слабо светились, будто довольно улыбаясь. Груз молчания был принят. Ложный курс стал приговором. А в тишине начинала тикать новая бомба — бомба безумия, которое они сами принесли на борт.

Глава 7. Парус из золота

Марс. Низкая орбита, корабль «Кеплер»

Тишина на «Кеплере» была нового сорта — тяжёлая, примирившаяся, как вата в ушах приговорённого. Они болтались на своей мусорной орбите, и единственным развлечением стало пари: что появится в иллюминаторе раньше — очередной сгоревший спутник-зомби или нервный срыв у кого-нибудь из экипажа.

Александр провёл последние двое суток в тесном братстве с диагностическим интерфейсом, и теперь от него пахло перегоревшим процессором и запредельной концентрацией. Он вошёл в кают-компанию, где Дмитрий как раз раздавал «последний ужин» — тюбики с надписью «Завтрак астронавта №3», которые все ненавидели.

— Сюрприз! — веселился Дмитрий, но в голосе уже не было прежней искры. — Не знаешь, что внутри, пока не выдавишь. Как в нашей жизни.

— Поломки нет, — голос Александра прозвучал резко, перебивая мрачное веселье, похоже на скрежет металла. — Двигатели отработали штатно. Но физика в момент толчка... забастовала. Представьте, что вы отталкиваетесь от стены, а она вдруг становится ватной и проваливается. Данные с датчиков были верные. Просто на секунду реальность в районе сопла сломалась.

Он повернулся, и его взгляд, налитый бессонницей и холодной целенаправленной яростью, нашёл Артёма.

— Говори всю правду о грузе.

Артём не стал юлить. Его лицо выражало не раскаяние, а досаду курьера, сорвавшего сроки. Он был не учёным, а агентом, и его подвели.

— «Кровавая Роса». Образец класса «Омега». Приоритетный груз «Кроны». Мне сказали — стабилен. Солгали. Он... взаимодействует с фундаментальными полями. Создаёт пространственные аномалии. Помехи.

Слово «Крона» ударило по Марине, как приклад по голове. Она сидела, закутавшись в старый плед с вышитой маленькой Землёй — подарок мужа. Её пальцы разжались, и плед сполз на пол бесшумным облаком.

— «Крона», — её голос был едва слышен, но в нём звенела такая боль, что Дмитрий мгновенно замолчал. — Шахта «Дедал». Это был их проект. Они нашли Росу первыми. Мой муж... он расследовал аварию там. Внезапный выброс... чего-то. Не газа. Не радиации. Чего-то, что свело с ума сначала оборудование, а потом и людей. — Она подняла на Артёма глаза, и в них не было слёз, только ледяная кристальная ясность. — Не было аварии. Было пробуждение. Они это скрыли. А их смерть от полученной дозы радиации лишь помогла ликвидировать свидетелей. Ты везёшь не образец. Ты везёшь причину его смерти.

Вопрос «что делать» повис в воздухе — густой, сладковатый от запаха переработанного воздуха. Ответ был очевиден: тихо сойти с ума, ожидая конца. Дмитрий, чтобы заглушить тишину, запустил на планшете старую запись футбольного матча. Гул трибун звучал жутковато в металлической гробнице. Артём отломил кусок пластичного хлеба и жевал, глядя в одну точку, будто разглядывал там свои карьерные перспективы, которые теперь равнялись нулю.

И тогда корабль вздрогнул.

Сначала — лёгкая, почти ласковая дрожь в полу, заставившая подпрыгнуть тюбик с «Завтраком астронавта №3». Потом — удар. Глухой, мощный, будто по корпусу ударили кувалдой размером с астероид. Свет погас, погрузив всё в абсолютную давящую черноту, разорванную воем сирен и треском разрывающихся предохранителей. В нос ударил едкий запах палёной изоляции.

— А вот и наш будильник! — раздался в темноте голос Дмитрия, пытающийся звучать бодро, но уже срывающийся. — Проспали бы ещё чуток!

Когда кровавый свет аварийных ламп замигал, выхватывая из мрака перекошенные лица, Александр не метнулся к панели. Он стоял, опёршись о стол, и в его глазах, отражавших алое мигание, пронеслась буря. И вдруг — озарение. Не рациональное. Гениальное в своём безумии. Обрывки знаний: искажённый вектор, ударная волна, пыльный учебник по истории космонавтики, солнечный парус... Нет. Парус для ловли апокалипсиса.

— Парус, — выдохнул он.

— Капитан, у нас запас носков ограничен, — не замедлил парировать Дмитрий, отплёвываясь от пыли, но в его глазах вспыхнула искра — первая за многие дни.

— Из «Золотой кожи», — сказал Александр, и в его голосе зазвучала сталь.

«Золотая кожа» — их с Дмитрием прозвище для рулонов сверхпрочного композитного полотна с вплетёнными фотоэлементами. Эту блестящую ткань раскатывали на орбите, как фольгу для барбекю, чтобы ловить солнечные лучи для подзарядки.

— Этот Вихрь — не просто волна разрушения. Это волна энергии. Она искажает всё, но она же и движет. Мы не можем от неё убежать. Но мы можем подставить ей борт. Поймать, как парус ветер. Пусть вышвырнет нас отсюда к чёртовой матери!

Дмитрий замер. Потом медленно, очень медленно, почесал щетину на щеке. На его лице расползлась та самая, знакомая всем, безумная ухмылка азартного игрока, поставившего на кон последнее.

— Капитан, — с почтительным восторгом произнёс он. — Это бред. Это гениально. Я — в доле. Если уж помирать, то с кайфом и под крики «полный вперёд!».

Работа закипела с похабным энтузиазмом отчаяния. «Золотую кожу» было чертовски тяжело таскать — рулоны хранились в неудобном внешнем отсеке. Дмитрий, облачаясь в скафандр, клоунадничал:

— Артём, брат, давай-ка подержи конец, а то я тут как Золушка на бал собралась — тыква, правда, немного ржавая.

Работали на износ, сквозь усталость, сквозь страх, сплачиваясь вокруг безумной идеи. Марина, поборов оцепенение, с холодной яростью взялась за расчёты углов атаки и точек крепления. Даже Артём, под неотрывным взглядом Александра, молча таскал балки — его лицо было каменной маской.

Кульминация наступила при креплении центрального узла. Дмитрий, вися над бездной в открытом космосе, напевал похабный шансон про марсианок, чтобы заглушить страх. Он закреплял последнюю балку, когда крепление, подточенное невидимым излучением Росы, лопнуло с сухим зловещим щелчком. Балка отлетела, трос, который должен был удержать, натянулся, как струна, и тут же лопнул с треском выстрела.

Дмитрий закричал — коротко, по-звериному — и полетел в открытую бездну. Тело закрутило, скафандр мгновенно покрылся инеем, лицо посинело от декомпрессии, глаза закатились.

Александр, стоявший в открытом шлюзе (он уже был в скафандре, готовый страховать), среагировал мгновенно. Он рванулся к краю, выбросив руку с аварийным фалом. Трос вылетел, как змея, и Дмитрий последним рывком зацепил карабин за пояс скафандра. Александр вцепился в лебёдку обеими руками, мышцы на пределе, вены на шее вздулись, как канаты. Он тянул, рыча сквозь зубы:

— Держись... держись, пожалуйста... не умирай...

Дмитрий болтался в пустоте, как тряпичная кукла. Тело уже начало вздуваться от внутреннего давления, кожа посинела, кровь кипела в венах. Александр тянул, чувствуя, как рвутся сухожилия, как хрустят позвоночник. Кровь из носа хлынула внутрь шлема — горячая, солёная, заливая глаза, мешая видеть. Он моргнул, пытаясь прогнать красную пелену, но она только размазывалась по визору. Он кричал — не словами, а просто звуком ярости и любви:

— Не смей! Не смей умирать, слышишь?!

Марина, уже в скафандре, бросилась к нему, схватила за пояс, добавляя свой вес. Её лицо было мокрым от слёз, но она тянула, шепча:

— Не бросай нас... не бросай...

Артём стоял, как парализованный, но потом рванулся и вцепился в лебёдку тоже. Втроём они тянули. Трос скрипел, лебёдка визжала, Дмитрий медленно, мучительно приближался к шлюзу.

Наконец тело ударилось о порог. Александр схватил его за плечи, втащил внутрь, захлопнул внешний люк. Внутренний открылся с шипением. Дмитрий рухнул на пол, как мешок. Лицо синее, губы фиолетовые, глаза закатились. Александр сорвал шлем, чтобы дышать свободнее, и кровь из носа хлынула на панель лебёдки, оставляя тёмные капли на металле. Он давил на грудь Дмитрия, хрипя: