Владимир Олейник – Смертельный вихрь Нииры (страница 10)

Все замерли. Александр посмотрел на Артёма. Тот стоял, будто вкопанный, лицо — маска, но по тонкому шраму на скуле пульсировала жилка. Старый приказ, долг корпоративного солдата, столкнулся в нём с чем-то новым — с долгом перед теми, кто его, предателя, всё же спас. С людьми, с которыми он делил консервы и страх все эти месяцы.

— Груз... — начал Артём, голос сорвался. Он посмотрел на Марину — та смотрела на него не с ненавистью, а с ледяным безжалостным ожиданием приговора. На Дмитрия, который молча покачал головой, будто говоря: «Не надо, братан. Кончай с этим». На Александра, чей взгляд был твёрд и ясен, как у человека, уже принявшего самое трудное решение. — Груз... представляет непосредственную экзистенциальную угрозу. Он активен и неконтролируем. Мы...

— Молчать, Лазарев! — голос с Луны стал резким, металлическим, в нём зазвучала угроза. — Обеспечьте сохранность и доставку груза по координатам. Любой ценой. Это приказ. «Кеплер», подтвердите получение координат.

Александр шагнул вперёд. Голос спокойный, твёрдый, как сталь.

— «Кронос-Альфа», это капитан «Кеплера» Александр Гор. Наш корабль потерпел катастрофу из-за нераскрытых свойств вашего груза. Мы потеряли миссию, едва не потеряли жизни. Наш приоритет номер один — безопасность Земли и экипажа. Груз признан нестабильным, неконтролируемым. Мы не следуем вашим координатам. Мы входим в атмосферу. Все данные о грузе, о событиях на шахте «Дедал», о гибели людей и о ваших незаконных приказах будут переданы в открытый архив и разосланы по всем сохранившимся частотам в момент нашего входа в атмосферу. Попытка перехвата будет расценена как акт агрессии. Конец связи.

Дмитрий первый нарушил молчание. Он медленно, с театральным пафосом, начал хлопать.

— Браво, капитан. Браво! Сказал как отрезал. Теперь мы официально — пираты, диссиденты и враги корпорации номер один. Весело жить будем!

Марина смотрела на Александра, и в её глазах стояли слёзы. Не от горя. От облегчения. От благодарности. Он сделал то, что не смог сделать её муж — сказал «Кроне» «нет» во всеуслышание.

Артём открыл глаза. Он смотрел на Александра, и в его взгляде была буря: шок, страх, неверие и странное, щемящее освобождение. Капитан только что подписал себе и всем им смертный приговор от «Кроны». Но он же и вырвал у Артёма крюк из груди. Теперь его выбор был прост: плыть вместе с ними на дно или помочь им выплыть. Он молча кивнул Александру — кивок солдата, принявшего нового командира.

«Кеплер», обгоревший и израненный, но непокорённый, развернулся носом к голубому шару. Где-то в его недрах пела своё леденящее пение Кровавая Роса. А на мостике четверо людей — капитан, шут, вдова и корпоративный солдат, ставшие за это путешествие экипажем, — готовились к последнему, самому опасному прыжку.

Глава 10. Падение и выживание

Земля. Вход в атмосферу, Антарктида

Земля встречала их не молчанием, а рёвом.

«Кеплер» входил в атмосферу не кораблём, а окровавленным метеоритом. Чёрные жгуты гравитационных шрамов — «языки» Вихря — хлестали по корпусу, выворачивая наизнанку законы физики. Обшивка стонала, как живое существо, которое рвут на части. В кабине пахло гарью, страхом и озоном — едким, металлическим, как вкус крови во рту. За иллюминатором плясало пламя, но сквозь него уже проступало безумное, неестественное сияние. Не северное сияние — что-то иное, разорванное, как шкура реальности, мерцающее ядовито-зелёными и багровыми всполохами. Это было не небо Земли. Это было небо, которое забыло, как быть добрым.

— Стабилизаторы целуют нас на прощание! — прохрипел Дмитрий, и в его голосе, сквозь привычный балагурский тон, пробивалась стальная жила усталости. — Видимо, Земля решила, что три года без нас — это счастье, и теперь не хочет делиться! Готовьтесь к жарким объятиям, товарищи! Без поцелуев!

Александр Гор молчал, вжимаясь в кресло. Каждый мускул был тросом, каждое движение штурвала — борьбой с невидимым исполином. Он не думал о прошлом. Не думал о Кате, о Птолемее, о Луне. Только о том, чтобы удержать корабль хотя бы на секунду дольше.

Удар был таким, что свет погас, оставив только кровавое мерцание аварийных ламп. Что-то тяжёлое и металлическое сорвалось в грузовом отсеке, протаранило переборку и влетело в кабину.

Мир замедлился. Александр увидел, как ящик с инструментами, словно пущенная из пращи скала, ударил Лазарева в плечо и голову, отшвырнув его в угол с глухим костяным стуком. Как тот же ящик, срикошетив, врезался в панель над Дмитрием, и осколки пластика, острые как бритвы, впились штурману в руку и бок. Хриплый, захлёбывающийся стон Дмитрия перебил вой сирен.

— Держись! — это кричала уже Марина, отстёгиваясь, но новый толчок швырнул её на пол.

Хруст кости был негромким, но отчётливым, как щелчок сломавшейся ветки. Она вскрикнула — коротко и яростно — и поползла к Дмитрию, прижимая неестественно выгнутую кисть к груди. Её лицо было искажено не болью, а яростью — яростью женщины, которая уже потеряла всё, кроме этих троих.

Александр выровнял корабль в последнее возможное мгновение — инстинктом, заложенным глубже любых инструкций. Он не думал. Он просто делал. Корабль врезался в лёд не носом, а всем своим израненным брюхом. Звук был таким, будто сама планета сломала хребет.

Потом — тишина. Глухая, абсолютная, нарушаемая только шипением металла, прерывистыми всхлипами Дмитрия и собственным бешеным стуком сердца в висках.

Холод пришёл первым. Он пробирался сквозь трещины в корпусе, обвивал лодыжки, заползал под комбинезоны, превращая дыхание в облака колючего тумана. Они экономили энергию, оставив один аварийный обогреватель в кабине — от него тянуло слабым дрожащим теплом и запахом раскалённой пыли. Раненых перенесли туда.

Дмитрий лежал бледный, как антарктический лёд, с тёмными кругами под глазами. Марина, со сломанным запястьем, одной рукой и зубами рвала обрывки термоодеяла на бинты. Её лицо было искажено не болью, а сосредоточенной яростью.

— Глупый... — шипела она, перевязывая его рваные сочащиеся раны. — Глупый шутник... Теперь будешь молчать?

— Только... если ты мне... рот зашьёшь, доктор, — выдавил Дмитрий, и на его потных побелевших губах дрогнуло подобие улыбки. — Зато теперь... у меня будет... крутой шрам. Для дам. Если, конечно... они ещё не вымерли... в этом весёлом курорте...

Артём очнулся через несколько часов. Его тошнило, он не мог сфокусировать взгляд. Сотрясение, возможно, трещина в ключице. Он лежал и смотрел в потолок — глаза стеклянные, губы шевелились беззвучно.

Александр пытался выйти на связь. Эфир был мёртв. Не просто пуст — мёртв, будто сама атмосфера отравлена статикой Вихря. За иллюминатором он видел не знакомую Землю, а сюрреалистичный пейзаж: бескрайнее поле льда, испещрённое чёрными, как смоль, прожилками, будто по нему прошёлся гигантский паук с чернильным брюхом. Небо светилось тем же больным разорванным светом — ядовито-зелёные сполохи рвали багровую пелену. Это была не его Земля. Это была планета в лихорадке.

На вторые сутки Дмитрий начал бредить. Он говорил о марсианской пыли, которая шептала на забытом языке, о красных глазах, мерцающих в глубине шахты «Дедал» как угли в пепле. Голос становился всё тише, прерывистей — будто холод высасывал из него последние силы.

— Я... я видел её... — бормотал он. — Она смотрит... красная... как кровь... она поёт...

Он дёрнулся, пытаясь сесть, но Марина мягко, но твёрдо прижала его обратно.

— Лежи, дурак, — прошептала она, голос дрожал. — Не уходи, слышишь? Не смей уходить. Ты мне нужен. Нам всем нужен.

Дмитрий улыбнулся сквозь бред — слабо, почти неосознанно.

— Я... я ещё не закончил шутить, доктор... Подожди... ещё один анекдот...

Но шутка оборвалась на полуслове. Он затих, дыхание стало поверхностным. Марина прижалась к нему сильнее. Сломанная рука пульсировала болью, но она не отстранялась. Она просто держала его, будто могла удержать жизнь одной лишь силой воли. Слёзы текли по её щекам, но она не вытирала их — пусть он чувствует, что не один.

Александр сидел рядом, глядя в темноту. Он думал о Кате, о том, как она кричала в наушниках на Луне, о том, как он остался один. Думал: если Дмитрий умрёт — это будет его вина. Опять. Он сжал кулаки так, что ногти впились в ладони, и кровь потекла по пальцам. Боль была приятной — она напоминала, что он ещё жив.

Артём лежал напротив, глядя в потолок. Лицо серое, глаза стеклянные. Он не говорил. Просто смотрел. В его взгляде была не вина. Это была тоска — человека, который понял, что предал не только команду, но и самого себя.

Холод проникал глубже. Обогреватель гудел, но тепла не хватало. Они кутались в остатки термоодеял, прижимались друг к другу, делили дыхание. Марина пела — тихо, почти беззвучно, старую колыбельную, которую пела её мать. Дмитрий иногда отвечал — слабым хриплым смешком. Артём молчал. Александр смотрел в иллюминатор, где небо рвалось на части, и думал: «Мы выживем. Мы должны выжить. Потому что если не мы — то кто?»

На третий день они услышали рёв. Не Вихря. Не ветра. Рёв двигателей. Гигантский, серый, вмёрзший в лёд левиафан — атомный ледокол «Восток» — появился из белого марева, как призрак из другого мира.

Глава 11. Чудесное спасение