Владимир Новоселов – Операция «Жили-были» (страница 2)
– Прошу прощения, месье профессор, – произнёс высокий, чуть гнусавый голос. – Но здесь ужасный сквозняк. Мой парик рискует потерять форму, а это будет катастрофой для всей французской литературы.
Из темноты, элегантно отряхивая кружевные манжеты, вышел господин. На нём был парик, камзол, расшитый золотом, шелковые чулки и туфли с огромными бантами. Он выглядел так, будто только что покинул бал в Версале, но по дороге угодил в облако муки.
– Позвольте представиться, – гость сделал изящный поклон, от которого у него хрустнули колени. – Шарль Перро. Член Французской академии, автор «Сказок матушки Гусыни» и человек, который доказал: хорошие манеры для людоеда – всё равно что напудренный парик на голове палача. Они скрывают грубую натуру, но от этого действия злодея не становятся менее отвратительными.
– О! – выдохнул Петька. – Тот самый? «Кот в сапогах»? «Золушка»?
– Именно, юноша. И заметьте, в моих сказках всегда есть мораль. Без морали сказка – как суп без соли: есть можно, но удовольствия никакого.
– Мораль, мораль… Вечно вы со своей моралью, месье Шарль, – раздался другой голос, тихий и печальный, как шум дождя по крыше.
Следом за французом из шкафа появился высокий, нескладный человек с длинным носом и удивительно грустными глазами. Он держал в руках бумажную розу и смотрел на неё так, словно это было самое драгоценное сокровище мира.
– Сказка – это не урок нравственности, – тихо сказал он, и, казалось, температура в архиве упала на пару градусов. – Сказка – это боль, превращённая в красоту. Это когда Русалочка ступает по ножам ради любви. Это когда оловянный солдатик плавится, но не сдаётся.
– Герр Ганс Христиан Андерсен! – ахнул Школьников.
– Рад вас видеть. Но, умоляю, давайте без лишней сырости. В прошлый раз, когда вы рассказывали про Девочку со спичками, у нас затопило три этажа слезами.
Колька Говоров снял очки, протёр их и снова надел. Картинка не изменилась.
– Это галлюцинация, – констатировал он. – Групповая. Вероятно, споры грибка в старой бумаге обладают психотропным действием. Нам нужно проветрить помещение.
– Юноша, – Андерсен посмотрел на него с бесконечным сочувствием, – вы так боитесь поверить в чудо, что готовы поверить в грибок? Это ли не самая печальная сказка на свете?
– Послушайте, господа! – вмешался Петька. – Вы настоящие? Живые?
– Живее, чем многие из тех, кто ходит по улицам, – фыркнул Шарль Перро, поправляя жабо. – Мы живём в каждом доме, где читают книги. Но сейчас… сейчас мы в опасности.
– Почему? – спросили мальчики хором.
Профессор Школьников подошёл к стене, где висела старая карта мира, и резко дёрнул её вниз. За картой открылась не стена, а крутящаяся воронка, похожая на водоворот из букв, запятых и клякс.
– Потому что люди разучились придумывать, – сурово сказал профессор. – Они потребляют контент. Они жуют жвачку из клише. И в Великой библиотеке сказок завёлся вирус. Он называется «И так сойдёт». Он стирает логику, он обесцвечивает героев, он превращает драконов в плюшевые игрушки, а злодеев – в карикатуры.
– Если мы не вмешаемся, – добавил Перро, постукивая тростью по полу, – скоро Красная Шапочка закажет доставку пирожков через приложение, а Золушка выйдет замуж за принца просто потому, что у него много подписчиков.
– А Русалочка, – тихо добавил Андерсен, – не станет человеком. Она просто сделает пластическую операцию на хвосте. Это будет конец волшебства.
– Мы должны отправиться туда, – Школьников указал на воронку. – Вглубь классических сюжетов. Мы должны понять, как работает эта магия, почему в одни истории веришь сразу, а другие хочется использовать для розжига камина. Мы должны разобрать Сказку на винтики, смазать смыслом и собрать заново. Иначе мир окончательно умрёт от скуки. А это, поверьте мне, страшнее любого Апокалипсиса. Но нам нужны помощники. Свежий взгляд.
– Мы? – Колька попятился. – Но я не писатель! У меня по сочинениям тройки! Я технарь!
– Вот именно! – воскликнул Перро. – Нам нужен тот, кто измерит тыкву рулеткой, прежде чем превращать её в карету. Магия нуждается в точности!
– А ты, Петька, – Андерсен положил руку на плечо мечтателя (рука была лёгкой, как опавший лист), – ты дашь нам ветер. Без ветра корабль не поплывёт, даже если он идеально построен.
Школьников хлопнул в ладоши. Звук был похож на выстрел стартового пистолета.
– Выбора нет, друзья мои. Либо вы остаетесь здесь и всю жизнь протираете пыль с чужих мыслей, либо шагаете в неизвестность и создаёте свои. Кстати, «автомат» по литературе за год я гарантирую. И по физике тоже – я договорюсь с директором, он поймёт.
Петька посмотрел на крутящийся водоворот букв. Ему было страшно. Но ещё страшнее было вернуться в класс и писать сочинение по шаблону: «В данном произведении автор хотел сказать…»
– Колян, – сказал он, поворачиваясь к другу, – а вдруг там, внутри, законы физики другие? Представляешь, какой материал для исследования?
Колька задумался. Его прагматичный мозг быстро взвесил риски и выгоды.
– «Автомат» по литературе… – пробормотал он. – Это сэкономит мне примерно сорок восемь часов учебного времени. Плюс уникальный опыт наблюдения за когнитивными искажениями коллективного бессознательного…
Он вздохнул, поправил рюкзак и решительно шагнул к шкафу.
– Ладно. Но если меня съест Волк, я напишу жалобу в Министерство образования. Посмертно.
– Это правильный настрой! – обрадовался Шарль Перро. – Умереть, но с соблюдением формальностей – это так по-французски!
– В путь! – скомандовал Школьников.
И они шагнули.
Пол исчез без предупреждения. Стены архива выгнулись и лопнули, рассыпаясь на миллиарды страниц. Это было не падение – это было втягивание. Их засасывало внутрь гигантской книги под оглушительный шелест, напоминающий взмах крыльев целой стаи перепуганных птиц. Пахло не пылью, а свежей краской, мокрым лесом и штормовым морем.
– Не хватайтесь за многоточия! – голос Школьникова гремел сквозь скрежет трущихся друг о друга шипящих «ж» и «щ». – Они ненадёжны! Рухнете в подтекст!
Петька пролетел мимо профессора, оседлав пузатую «ю», как цирковое колесо, и ловко увернулся от стаи тяжеловесных неправильных глаголов. Колька, барахтаясь в потоке, в отчаянии вцепился в твёрдый знак, но тот выскользнул из рук, как кусок мокрого мыла. Хитрец тут же изловчился, ухватил за хвост юркий суффикс «-лив-», отбившийся от слова «торопливый», и рванул вперёд с ускорением ракеты.
Рядом, сохраняя ледяное спокойствие, плавно снижался Андерсен – лёгкий, как тополиный пух. Перро падал с достоинством, придерживая парик, будто спускался на парашюте этикета.
– Мы падаем не вниз, а в смысл! – наставлял профессор, лавируя между острыми запятыми. – Здесь иная физика! Тяжесть имеют только слова, а люди невесомы! Улыбайтесь, господа! Уныние здесь считается опечаткой, а опечатки вымарывают без жалости!
Тьма лопнула, как мыльный пузырь. Падение оборвалось. Под ногами возникла дорога – и, судя по тому, как она пружинила, вымощена она была исключительно отборными словами.
Глава вторая
Лес стоял тихий и какой-то пыльный, словно театральная декорация, которую забыли убрать после спектакля в прошлом сезоне. Сосны скрипели с таким звуком, будто у них болели суставы, а кукушка вдалеке лениво отсчитывала годы, но всё время сбивалась на третьем «ку».
– Скука, – вынес вердикт Шарль Перро, брезгливо приподнимая полу своего роскошного камзола, чтобы не запачкать её о папоротник. – В моё время лес дышал тайной. А сейчас он дышит… нафталином.
– Это не нафталин, месье, – поправил очки Колька Говоров. – Это застой. Сюжетная стагнация. Система находится в равновесии, и никто не хочет тратить энергию на энтропию.
Они вышли на поляну. Посреди неё на замшелом пне сидел Волк. Он не был похож на свирепого хищника. Скорее, он напоминал старого актёра, который играет одну и ту же роль в тысячный раз и уже ненавидит зрителей. Волк держал перед собой раскрытую газету и пытался разгадать слово из кроссворда. Рядом валялась обглоданная кость, но вид у неё был бутафорский.
– Слово из четырёх букв…
– Добрый день, – вежливо начал профессор Школьников. – Мы тут… сюжет спасаем.
Волк медленно повернул голову.
– А, спасатели… – прохрипел он. – Ну, спасайте. Только тихо. У меня мигрень. И экзистенциальный кризис.
– Какой кризис? – удивился Петька.
– Сюжетный. – Волк нахмурился. – Я знаю, чем всё кончится. Сейчас придёт девчонка. Начнёт задавать глупые вопросы про большие уши и зубы. Потом я её съем. Потом придут дровосеки и вскроют мне живот. Это не жизнь, это конвейер. Я устал. Я требую пересмотра контракта.
– Позвольте! – возмутился Шарль Перро, стукнув тростью о пень. – Это классика! Это урок нравственности! Я написал эту историю, чтобы юные девицы знали: нельзя слушать незнакомцев, иначе тебя съедят! Вы, сударь, не просто зверь. Вы – метафора коварства!
– Я не метафора, – огрызнулся Волк. – Я живое существо. И мне больно, когда меня распарывают. Кстати, дровосеки сегодня не придут.
– Почему? – ахнул Андерсен.
– У них корпоратив. День лесника. Они изволят отдыхать и не собираются никого спасать. Так что, если я съем девчонку, она там, внутри, переварится. Без хеппи-энда. А это уже, знаете ли, чернуха. Я на такое не подписывался.