Владимир Новоселов – Операция «Жили-были» (страница 4)
– А Волк? – спросил Петька.
– А Волк, – Перро поднял палец, – отправляется охранять рубежи французской родины. Он становится героем. Легендой. О нём слагают баллады. И в лесу, на том самом месте, где он впервые встретил Шапочку, ему ставят памятник. Бронзовый. С надписью: «Тому, кто научил нас доверять с умом».
Профессор Школьников вытер очки и надел их обратно. Глаза его были странно влажными:
– Шарль, вы только что создали новую сказку. При нас. При свидетелях.
– Я знаю, – Перро сложил листок и спрятал его в карман. – И знаете, что самое странное? Мне это… понравилось.
Где-то вдалеке послышался радостный лай. Или вой. Или что-то среднее – торжествующее, полное надежды и нового смысла.
– Это он, – тихо сказала Шапочка, появляясь из-за деревьев пешком, с улыбкой до ушей. – Он везёт бабушку к лекарю. Я ему больше не нужна – он справится сам. А мне… мне нужно идти на бал. Волк сказал, там будет Принц.
Она поправила красный чепчик и пошла прочь, напевая что-то лирическое.
– Ну что, господа, – Перро поправил парик, – пойдёмте искать следующую сказку.
– Записывайте, коллеги! – скомандовал Школьников. – Банальность – это когда всё идёт по плану. Сказка – это когда план ломается. «Что, если» – это лом, против которого нет приёма.
Путники направились в заросли, оставляя позади пустой пень и недоеденный кроссворд, в котором так и осталось неразгаданным слово из четырёх букв – «Чудо».
Глава третья
Переход совершился без спецэффектов. Просто профессор Школьников, поплевав на пальцы, с натугой перевернул страницу огромной книги, на которой они стояли. Бумага прошуршала тяжело, как театральный занавес, пропитанный пылью веков. Мир накренился. Андерсен схватился за галстук, Перро обеими руками прижал напудренный парик, чтобы тот не улетел в предыдущую главу, а Петька с Колькой вцепились в профессора.
Когда горизонт выровнялся, под ногами оказался жёлтый кирпич.
– Жёлтый… – поморщился Андерсен. – Какой жизнерадостный и пошлый цвет. В моих сказках дороги обычно серые от дождя.
– Зато видно, куда ступать! – возразил Перро, поправляя камзол. – Вперёд, mon ami! Сюжет не терпит пауз.
Но сюжет не просто взял паузу – он ушёл в отпуск. Дорога из жёлтого кирпича, призванная вести к Изумрудному городу, нагло упёрлась в тупик. Здесь трое знаменитых персонажей занимались самым разрушительным делом для драматургии – они были счастливы и никуда не спешили.
Страшила, Железный Дровосек и Трусливый Лев сидели под раскидистым дубом прямо на траве, вокруг расстеленной скатерти в клеточку. Вид у них был дачный, возмутительно расслабленный. В центре композиции пыхтел пузатый самовар – вещь в стране Оз редкая, но для хорошей компании незаменимая.
– А я ему и говорю, – вещал Страшила, лениво помешивая ложечкой в чашке, – зачем мне мозги? От мыслей заводятся сомнения, от сомнений – бессонница. Вот я не знаю закона всемирного тяготения, поэтому падать мне не больно. Незнание – это, братцы, блаженство!
– Железная логика, – со скрипом кивнул Дровосек, полируя локоть тряпочкой. – А мне сердце ни к чему. Оно, говорят, болит. А железо болеть не должно – оно должно блестеть. Я выбираю полировку, а не инфаркт.
– А я, – зевнул Лев, откусывая сушку, – трус. И горжусь этим. Герои долго не живут, а я планирую дожить до старости и написать мемуары: «Как я всего боялся и уцелел».
– Приехали… – выдохнул Колька Говоров, сбрасывая рюкзак. – Сюжетная яма. Полная стагнация.
– Хуже, – поправил Школьников, протирая очки краем пиджака. – Это зона комфорта. Самое коварное болото во Вселенной. Из обычного болота хочется выбраться, потому что там сыро. А из зоны комфорта выхода нет, потому что тут тепло, мухи не кусают и баранки с маком.
Путники подошли к пикнику.
– Господа! – торжественно, как на школьной линейке, начал Петька. – Почему вы сидите? Вас же ждёт Гудвин! Великий и Ужасный! Изумрудный город!
Лев лениво приоткрыл один глаз и отмахнулся кисточкой хвоста:
– Молодой человек, не кричите. Вы сбиваете мне ритм дыхания. Гудвин – ужасный, это факт. А я – трусливый, это диагноз. Мы несовместимы. У нас тут гармония. Я их охраняю (лёжа), Дровосек нас любит (теоретически), а Страшила думает (чем придётся). Зачем нам идти? Чтобы что?
– Чтобы стать героями! – воскликнул Колька. Он хотел нарисовать схему, но понял, что чертить негде.
– Вы не понимаете, – поддержал друга Петька. – Вы сейчас – это просто точка. Точка «А». Вы существуете, но не живёте. А жизнь – это круг!
– Я не люблю ходить кругами, – поморщился Страшила. – У меня от этого солома в голове сбивается набок.
– Это круг перемен! – Колька шагнул вперёд. – Смотрите: вот вы сейчас здесь, в зоне «Всё отлично!». Вам удобно. Но чего-то не хватает, верно?
Троица переглянулась. Дровосек постучал себя по груди – раздалось гулкое, пустое эхо.
– Ну… – протянул он. – Иногда звенит. Пустота. Скука звенит.
– Вот! – подхватил Петька. – Это этап «Нужда». И чтобы заполнить пустоту, нельзя сидеть у самовара. Нужно сделать шаг.
– Куда? – задумался Лев. – За вареньем?
– В неизвестность! – торжественно объявил Андерсен. – В мир, где нет гарантий, мой друг. Это называется «пересечь порог». Там страшно. Там дует ветер. Там случаются драмы.
– Спасибо, мы воздержимся, – отрезал Лев. – Драмы портят пищеварение.
– Но только там, в пути, – настойчиво продолжал Колька, – вы пройдёте испытания. Вы найдёте то, что ищете. И потом будет «Возвращение». Вы вернётесь сюда, к этому дубу. Или домой. Но вы будете другими!
– Какими другими? – подозрительно спросил Страшила. – Помятыми?
– Настоящими! – улыбнулся Школьников. – Ты, Страшила, будешь мудрецом. Ты, Дровосек, узнаешь, что такое любовь, даже если она причиняет боль. А ты, Лев… ты поймёшь, что храбрость – это не отсутствие страха, а действие вопреки ему.
– Красиво излагаете, профессор, – хмыкнул Дровосек. – Но слишком хлопотно. Нам и тут неплохо. Посредственность – залог стабильности.
И тут природа, кажется, не выдержала такого вопиющего отказа от развития сюжета. Солнце мгновенно погасло, словно кто-то дёрнул рубильник. Налетел ветер, подняв вихрь сухих листьев. Сверху, планируя на огромном чёрном зонте, как зловещий одуванчик, спустилась Бастинда.
Она была сухой, фиолетовой и невероятно противной – воплощением всех завучей, которые когда-либо запрещали бегать по коридорам.
– Антагонист! – прошептал Колька. – Внимание! Без давления герой с места не сдвинется. Это закон жанра.
Бастинда приземлилась прямо на скатерть, опрокинув банку со сгущёнкой.
– Ну что, любители пикников? – проскрипела она голосом несмазанной телеги. – Решили стать личностями? Решили измениться? А я вам не дам. Я хранительница статуса-кво! Я люблю, когда все сидят по норам и дрожат.
Она направила острие зонта на Страшилу. С кончика сорвалась искра.
– Солома – отличный материал для костра, – ухмыльнулась ведьма. – Один пшик – и нет твоих глупых фантазий.
– Мамочки! – взвизгнул Страшила, пытаясь зарыться в траву.
– А железо, – Бастинда перевела зонт на Дровосека, – так забавно плавится. Был Дровосек – станет лужа металла.
Дровосек застыл. Его челюсть лязгнула и заклинила. Лев зажмурился, прижал уши и превратился в большой меховой холм:
– Я в домике! Я коврик! Я элемент ландшафта! Не трогайте меня!
– Вот ваша цена! – захохотала ведьма. – Вы ничтожества! Вы даже не попытались! Сюжет закрыт. Книга окончена. Все свободны!
Шарль Перро поправил парик, но вмешиваться не стал – он знал, что в педагогических целях герои должны справиться сами.
– Эй! – крикнул Петька. – Вы что, позволите ей победить? Она же просто запугивает!
– Она сильная… – проскулил из травы Страшила.
– Она – это ваш страх перемен! – констатировал Колька.
Бастинда резко повернулась к мальчикам:
– А это что за умники? Критики? Читатели? Терпеть не могу грамотную молодёжь. Сейчас я вас…
Она замахнулась зонтом, с конца которого тут же сорвался огненный шар. Только полетел он не в мальчишек, а в самого беззащитного – в Страшилу. Тот замер, глядя на приближающуюся смерть.
И тут сработала та самая пружина, которая превращает персонажа в личность. Лев, дрожащий, трусливый Лев, вдруг прыгнул. Не в кусты. А на Страшилу. Он накрыл его своим телом. Запахло палёной шерстью.
– Ай! – взревел Лев. – Горячо! Больно! Мама! Но не уйду!
Железный Дровосек увидел огонь. Услышал крик друга. И внутри его пустой жестяной груди что-то гулко ухнуло.
Бум.