Владимир Новак – Сказка о маске шута (страница 3)

Внезапно в гробовой тишине резко зазвонил домашний телефон. Дольф вздрогнул, как от выстрела, и сердце его, уже успокоившееся, снова забилось в паническом ритме. Он смотрел на чёрную пластиковую коробку, как загипнотизированный, звонок был настойчивым, требовательным, злым. Он знал, кто звонит. Это был их способ протянуть щупальца даже сюда, в его единственную крепость, напомнить, что укрытий не существует. Медленно, будто против собственной воли, он подошёл и поднял трубку.

– Алло? – его голос прозвучал сипло.

– Ну что, муравей, дошёл до норки? – в трубке послышался знакомый, ехидный голос собаки Динго. На фоне, сдержанный хихикающий фон лиса Флокса.

– Дошёл, – монотонно ответил Дольф, сжимая трубку так, что пальцы побелели.

– Молодец. Сегодня неплохо получилось. Только в следующий раз кусай по-настоящему, а то не убедительно. Понял?

– Понял.

– Ладно, отдыхай. Завтра будет новое задание. Будь готов.

Щелчок в трубке, короткий, резкий, как приговор, Дольф медленно опустил трубку, его рука дрожала. Но в груди, в самой её глубине, шевельнулся какой-то тёплый, предательский червячок. Они сказали «молодец». Пусть это была насмешка, пусть издевательство, но его изголодавшаяся по любому знаку внимания душа ухватилась за это слово. Ему стало до тошноты стыдно за этот миг слабости, но факт оставался фактом: выполнил приказ, получил «похвалу». Значит, стратегия работает. Закон подтверждался.

Он подошёл к зеркалу в прихожей. В тусклом свете лампочки он смотрел на своё отражение: слишком большие, испуганные глаза, побелевшая шерсть на мордочке, тщедушные плечи. Он ненавидел того, кто смотрел на него из стекла.

– Трус, – прошептал он своему отражению. – Ничтожество. Клоун.

Он представил, как резко поворачивается и бьёт пса Динго лапой в морду, как тот падает, захлёбываясь кровью и удивлением. Как лис Флокс и шакал Комби замирают в оцепенении. Как он, волчонок Дольф, уходит, не оглядываясь, под восхищённым взглядом лани Жазель. Но это была просто фантазия, сладкая и ядовитая, такая же далёкая, как полёт на другую планету. Реальность была иной. Реальность диктовала свои правила, и он должен был их выучить наизусть.

Вернувшись в комнату, он достал из-под матраса простую тетрадь в синей обложке. На ней не было ни одного слова. Он открыл её на чистой странице и снова вывел в центре, жирную точку с надписью «Я». От неё, как лучи страха, расходились стрелки к вершинам пирамиды: «Динго», «Комби», «Флокс». Ниже их окружение, «сильные». А в самом низу, под чертой, он. Изолированный, один, рядом он начал писать, выводя буквы с холодной, методичной точностью:

«Закон Выживания (Окончательная редакция)

Закон Силы: Мир делится на сильных и слабых. Сильные правят, слабые подчиняются. Это аксиома, не требующая доказательств.

Закон Предугадывания: Боль можно избежать, если предугадать желание сильного и выполнить его ДО того, как оно будет озвучено. Инициатива признак полезного инструмента.

Закон Невидимости Чувств: Мои чувства (страх, стыд, боль, жалость), это моя уязвимость. Их необходимо уничтожить или запереть на глубину, недоступную никому, даже мне. На поверхности, только готовность к службе сильным.

Закон Полезности: Выполнил приказ, ты «молодец», это не боль, иногда снисхождение. Цель стать настолько полезным, чтобы тебя берегли как удобный инструмент, шута короля, или клоуна в цирке.

Закон Отказа от Сопротивления: Прямое сопротивление, путь к немедленному и болезненному поражению. Единственная форма сопротивления, полное подчинение, лишающее сильных самого удовольствия от подавления.

Вывод: Я, инструмент. Лучший инструмент, шут или клоун, в таком состоянии исполнитель не хочет, не чувствует, не стыдится ни чего. Инструмент- клоун полезен. Шут приближен к королю всегда, выбираю мою роль, это мой выбор.»

Он отложил ручку и смотрел на написанное. Это уже не был детский бред. Это была конституция его нового государства, государства под названием «Выживание». С каждым пунктом он чувствовал, как что-то живое и болезненное внутри него замирает, сжимается в твёрдый, нечувствительный комок, а сверху нарастает холодная, прочная оболочка. Оболочка слуги, шута, клоуна. В этом была странная, извращённая сила. Если ты вещь, тебя нельзя ранить по-настоящему, можно сломать, но не ранить.

Ключ заскрипел в замке. Вернулась мама.

– Дольф, ты дома? – послышался её голос, усталый, но как всегда тёплый.

Он мгновенно захлопнул тетрадь и сунул её под учебник. Сердце ёкнуло не от страха перед Динго, а от страха, что мама увидит эту тьму, эту капитуляцию. Её жалость, боль за него стали бы для него новым унижением, признанием, что его «Законы» всего лишь плод слабости.

– Дома, – отозвался он, стараясь, чтобы в голосе не дрогнула ни одна нота.

Мама заглянула в комнату. Она была сильной волчицей в его глазах, но жизнь и работа сгорбили её плечи, а в глазах застыла постоянная озабоченность.

– Как дела, сынок? Как в школе? – спросила она, снимая куртку.

– Нормально, – он не отрывал глаз от учебника, где цифры сливались в одно серое пятно.

– Никто не обижал? Ты чего такой тихий?

– Устал просто. Контрольная была. Всё хорошо, мам.

Он соврал ей так гладко, что сам чуть не поверил, смотрел на её измождённое, любящее лицо и с холодным ужасом осознавал, что в рамках его новой системы она тоже была «слабой». Её начальник на работе, долги, вечная усталость, были её угнетатели загонявшие в угол. Эта мысль была настолько чудовищной, что он тут же вытеснил её. Нет. Мама другая, она сильная. Просто мир для неё устроен иначе, и ей не нужно знать, как он устроен для него.

За ужином, она пыталась расспросить его о школе, о друзьях, он отделывался односложными ответами, рисуя ложкой узоры в тарелке. Его мысли были далеко, а он уже думал о завтрашнем дне, о «новом задании». Страх сжимал желудок, но поверх него уже лежал слой холодного, стратегического расчёта. «Что они захотят? Украсть что-то? Испачкать? Напакостить учителю? Надо быть готовым ко всему, чтобы взгляд был внимательным, а уши открытыми, ловить намёки».

– Сынок, мне завтра нужно будет задерживаться, – сказала мама, прерывая его тягостные размышления. – Зарплату только послезавтра дадут. Вот, осталось немного денег. – Она положила на стол несколько потрёпанных купюр. – Купи, пожалуйста, после школы хлеб и молоко. И себе что-нибудь перекусить, если захочешь, тут хватит.

Он кивнул, положив деньги в карман джинсов. Это было обычным делом, небольшие поручения. Но теперь даже в этом он увидел проверку миром, когда должен был сделать это хорошо, беспрекословно. Это тоже был закон.

На следующий день в школе его не трогали. Динго лишь бросил на него оценивающий взгляд, хмыкнул и прошёл мимо, окружённый своей свитой. Это затишье было страшнее прямой угрозы, оно означало, они что-то задумали. Дольф ловил каждое их слово на переменах, старался быть невидимкой, и в то же время в поле зрения, он был настороже.

После последнего урока, помня о поручении, он почти бегом направился к гардеробу, надеясь исчезнуть раньше, чем его окликнут. И почти добился своего, уже выходил на улицу, засунув руки в карманы и нащупав там смятые купюры, когда в спину упёрся знакомый, неумолимый палец.

– Куда торопишься, муравейчик? – Динго вышел из-за угла, будто материализовался из воздуха. Шакал Комби и лис Флокс, как стражники, встали по бокам, блокируя путь к выходу.

– Домой, – пробормотал Дольф, чувствуя, как деньги в кармане становятся раскалёнными.

– А у меня к тебе маленький вопрос, – Динго облокотился о стену, приняв развязную позу. – Чувствую, сегодня мне как-то, несладко. Хочется газировки, и чипов, а вот мелочи, понимаешь, нет. Зарплата у родителей, наверное, ещё не пришла?

Дольф замер, понял всё без слов, взгляд метнулся к запертой двери учительской, но надежды уже не было. Он молчал.

– Я спрашиваю: есть мелочь? – голос Динго потерял свою притворную игривость.

Рука Дольфа судорожно сжала деньги в кармане. Это были не его деньги, на хлеб и молоко. Мамины, последние.

– Я… мне мама дала, только на хлеб – выдавил он, ненавидя себя за этот лепет.

– О, отлично! – лицо Динго просияло. – Значит, есть! Выручай друга в трудную минуту. Я же важнее хлеба, мы же друзья, да?

Дольф стоял, парализованный. Его «Законы» столкнулись с реальностью.

«Закон №1: Сильные всегда правы», их желание, закон.

«Закон №4: Выполнил приказ», ты «молодец».

Но соблюдать эти законы, так как нужно выполнить приказ сильного, значило предать маму, её доверие, заботу, усталость. Внутри него, под толщей льда, что-то дико забилось и запротестовало.

Но пес Динго сделал шаг вперёд, всего один, и этого было достаточно. Страх, выдрессированный болью, оказался сильнее. Рука волченка, будто сама по себе, вытащила из кармана смятые купюры и протянула их. Динго ловко выхватил деньги, пересчитал.

– Вот и славно. Молодец. На хлеб себе ещё заработаешь. – Он шлёпнул Дольфа по щеке не сильно, но унизительно-снисходительно. Размашисто шагая, направился к автомату с газировкой. Лис Флокс, проходя мимо, шепнул: «Скатертью дорога, муравей».

Дольф стоял на том же месте, в кармане была пустота, физическая, леденящая пустота. Он не мог пойти в магазин, не мог купить то, что просила мама, невыполнил её простую, доверительную просьбу. Позор от вчерашнего дня был ничто по сравнению с этим гложущим, тошнотворным чувством вины. Он вышел на улицу и побрёл, куда глядят глаза, так как не мог идти домой, смотреть матери в глаза. Он зашёл за тот же спортзал, в свой «угол», съёжился на холодном бетоне и, наконец, разрешил себе заплакать, не громко, не рыдая, а тихо, безнадёжно, чувствуя, как слёзы, горячие и солёные, катятся по морде и капают на грязные кроссовки. Он плакал не только из-за денег, плакал от собственной ничтожности, от того, что его «Законы Выживания» превратили его в существо, которое боится даже защитить несколько бумажек для собственной матери. Он был не просто инструментом, а плохим инструментом, сломанным.