Владимир Новак – Сказка о маске шута (страница 5)

И Дольф играл, раздувал щёки, переваливался с ноги на ногу, копировал его хриплый басок и любимое словечко «короче», был по-настоящему талантлив. Горький, отточенный болью талант делал его пародии хлёсткими и невероятно точными. Кругом взрывался хохот, Динго, смеясь, хлопал его по спине так, что у Дольфа перехватывало дыхание, и произносил: «Ага, ну ты даёшь!» И внутри Дольфа, сквозь слой стыда, пробивался тот самый тёплый, предательский лучик: «Я нужен, полезен, и заслужил эту минуту относительной безопасности».

Однажды, возвращаясь из школы окольным путём, чтобы избежать возможных встреч, он застыл у витрины книжного магазинчика. Среди ярких обложек его взгляд приковала скромная книга: «Анатомия смеха: от Аристофана до стендапа». Он простоял перед витриной минут десять, вглядываясь в буквы названия, словно ища в них секретный код, потом зашёл внутрь и купил её на все деньги, отложенные на неделю школьных завтраков. Ночью, под одеялом с фонариком, он изучал её не как развлечение, а как боевой устав, конспектировал теорию комического, структуру шутки, виды пафоса. Это стало защитой, его щитом высшей пробы. Теперь его шутки становились не просто реактивными, а были выверенными, с подводкой и кульминацией. Дольф учился быть профессиональным шутником, и эта профессионализация страшным образом возвышала его в его собственных глазах. Он был уже не просто жалким подлизой, а стал специалистом, отличным инструментом нужным сильному окружению.

Но однажды в отлаженный механизм его выживания попал песок. На уроке литературы учительница, молодая ежиха Штейн с умными, добрыми глазами за стёклами очков, задала вопрос, выходящий за рамки учебника. Речь шла о стихотворении, полном тихой, почти неуловимой грусти. Вопрос был прост и сложен одновременно: «Что, по-вашему, хотел спрятать автор за этим образом хомяка? И прячем ли мы что-то похожее в себе?»

Класс заёрзал. Взгляды устремились в парты, окна, куда угодно, только бы не встретиться с вопрошающим взглядом учительницы. И вдруг этот взгляд мягко остановился на волчонке.

– Дольф, – сказала Штейн, и в её голосе звучала не формальность, а искренняя заинтересованность, и уверенность в его знании и понимании. – Ты всегда такой внимательный, когда мы говорим о лирике, с тобой. Мне кажется, ты способен чувствовать эти тонкие вещи. Что ты думаешь?

Весь класс, включая Динго, повернулся к нему. Это был не тот взгляд, к которому он привык, оценивающий, насмешливый, жаждущий зрелища, был простой взгляд ожидания, признающий в нём не шута, а мыслящее существо. В груди Дольфа что-то ёкнуло туго сжатая, запертая в самом дальнем чулане души живая часть дрогнула и попыталась пошевельнуться. Он почувствовал странное тепло в области сердца, открыл рот. Слова уже рождались на губах тихие, честные слова о том, что образ хомяка, как маска, что все носят свои маски, чтобы скрыть разочарование или страх перед встречными…

И в этот момент его взгляд, сам того не желая, скользнул к Динго. Тот смотрел на него, не со злостью, и скукой, с ленивым, почти антропологическим любопытством. В уголках его рта играла та самая усмешка, которая предвещала либо смех, либо боль. Этот взгляд был сильнее всех слов Штейн, был плотнее, реальнее, вобрал в себя всю физическую правду мира Дольфа.

Голос застрял где-то в пищеводе, горьким комом. Живая часть души, едва проклюнувшись, была мгновенно продушена холодной, железной рукой Закона №3.

– Я… не знаю, – прошептал Дольф, опуская голову так низко, что почти уткнулся лбом в парту. – Не понял вопроса.

– Жаль, – тихо и с искренним разочарованием вздохнула Штейн. – А мне казалось…

В этот момент он почувствовал не приступ стыда, а нечто худшее жгучую, ядовитую досаду, как будто отравил тот самый крошечный росток, правильной разумности, пробившийся после общения с Жазель.

Придя домой, закрыв за собой дверь, он не пошёл в свою комнату, а прошёлся в ванную, заперся и долго смотрел в зеркало. Смотрел на отражение, искал за ним свое лицо, вместо этого он видел лишь набор масок. Попытался расслабить мышцы, сделать своё, нейтральное выражение. А мышцы лица, долго тренировавшиеся гримасничать, не слушались. Щёки сами собой тянулись в знакомую, подобострастную полуулыбку, брови приподнимались в вопросительно-готовом к услуге изгибе. Нахмурился, получилась карикатура на задумчивость, та самая, которую использовал для пародии на философствующего учителя истории, даже закричал беззвучно, ткнувшись лбом в холодное стекло, и не мог найти себя. Его настоящее лицо, того волчонка, что боялся, но ещё не лгал, было утрачено, растворилось под гримом, который прирос к коже.

Он включил воду, ледяную, и стал умываться, тереть лицо, словно пытаясь стереть не грязь, а сам этот налипший образ. Вода стекала ручьями, но маска оставалась, была не снаружи, а внутри, превратилась в нейронные связи мышечной память.

Выйдя из ванной, волчонок почти в лоб столкнулся с мамой. Она несла бельё, и её глаза, усталые, но всегда светящиеся при виде него, встретились с его взглядом.

– Сынок – её голос дрогнул от беспокойства. – что случилось? Ты белый как мел.

Она инстинктивно потянулась, чтобы приложить ладонь к его лбу, проверить температуру. Её прикосновение было тёплым, сухим, безусловно любящим. Но для Дольфа оно стало как удар раскалённым железом, обжигало своей подлинностью, своим контрастом с фальшью, которой он был пропитан. Он резко дёрнулся назад, отшатнулся к стене.

– Да отстань ты! – крикнул он, и в его голосе прорвалась вся накопленная ярость к себе, к Динго, к миру, к этой невозможности быть настоящим даже здесь, дома. – Оставь меня в покое! Всё нормально! У меня всегда всё в порядке, поняла?!

Он увидел, как её глаза изумлённо распахнулись, наполнились сначала шоком, а потом такой глубокой, немой болью, что ему захотелось провалиться сквозь землю. Она опустила руку, сжала пальцы в кулак, прижав кулак к своей груди.

– Сынок… я просто…

Но он уже нырнул в свою комнату, захлопнув дверь с таким грохотом, что задребезжала посуда в буфете, стоял, прислонившись к двери, слушая, как за ней воцарилась гробовая тишина. Сейчас он сжёг последний мост, оттолкнул единственное живое, настоящее существо, которое любило его не за шутки, не за услуги, а просто так. Теперь он стоял по-настоящему один. И в этом одиночестве была страшная, извращённая «чистота» теперь он полностью соответствовал своим законам, был инструментом. Инструменты не нуждаются в любви. Они нуждаются только в том, чтобы быть полезными.

И на следующий день мир показал ему, какова настоящая цена этой «полезности».

Динго и его компания поймали его после уроков не в коридоре, а в самом безлюдном месте – в тупике возле котельной. Здесь пахло гарью и ржавчиной, и крики отсюда не были слышны никому.

– Наш клоун, – начал Динго без предисловий, упираясь ему ладонью в грудь и прижимая к шершавой стене. – У меня сегодня настроение дерьмовое. Папаня-кобель опять орал. Хочу есть, а в столовой уже всё сожрали.

Волчонок молчал, его разум лихорадочно работал, ища решение, услугу, которую можно предложить.

– Я могу сбегать в магазин, – быстро проговорил Дольф. – Рядом. За чипсами, за чем хочешь…

– Не хочу чипсы, – перебил его Динго. Его глаза, жёлтые и плоские, как у змеи, светились холодным, недобрым светом. – Хочу, чтобы ты мне принёс горячей, жареной курятинки из кафе «У Гаврилы». Знаешь, на углу?

Дольф знал, кафе было в двух остановках от школы, но у него не было ни денег, ни времени, мама ждала его дома. А закон №1 был непреклонен.

– Денег… – начал он.

– Это не мои проблемы, – Динго перебил и ударил его, лапой по затылку, не сильно, но оскорбительно четко. – Это твои проблемы. Ты муравейчик, для решения проблем, решай. Я тут посижу, подожду. Если через сорок минут курятинки здесь не будет… – он наклонился так близко, что Дольф почуял запах его дыхания. – то мы все вместе сходим в туалет для самцов. И я тебе очень подробно, на твоей же спине и голове, объясню, что такое настоящее «дерьмовое настроение». Понял, муравей?

За его спиной шакал Комби глухо заворчал, а лис Флокс издал тонкий, визгливый смешок.

– Он тебе всю спинку новым узором распишет! – вскрикнул лис Флокс. – «Золотым дождиком»!

– Будет тебе и дождь, и радуга, – ухмыльнулся собака Динго, похлопывая Дольфа по щеке тем же унизительным, собственническим жестом. – Ну что, клоун? Какое решение?

У Дольфа в голове пронеслись обрывки мыслей: украсть? Нет, не могу. Попросить у кого-то? Не у кого. После его крика на маму сама мысль о её помощи казалась кощунственной. Оставался один путь.

– Я… решу, – прошептал он.

– Умница, – Динго отпустил его. – Сорок минут. Пошёл.

Дольф побежал. Не бежал, летел, чувствуя, как в висках стучит паника, выбежал за территорию школы и помчался в сторону дома. Единственный шанс взять деньги из той самой заначки, куда он откладывал мелочь на учебники. Домашняя крепость теперь была местом, куда он боялся идти, но деваться было некуда. Прибежал в квартиру, слава богу, мамы ещё не было, вытряхнул содержимое копилки, жалкую горсть монет и пару смятых купюр. Этого едва хватило бы на полпорции, схватил ещё и свои старые наушники, которые ещё могли что-то стоить, и помчался обратно, в сторону кафе.