Владимир Новак – Сказка о маске шута (страница 2)

Подойдя к лани Жазель сзади, так близко, что он видел каждую волнистую белую шерстинку на её шее, он замер. Внутри всё кричало, протестовало, рвалось наружу, он не мог, не хотел. Но память тела была сильнее. Волчонок Дольф сделал резкий, нелепый выпад вперёд с наклоном, не прикасаясь к ней. Его губы лишь на сантиметр приблизились к её белоснежной шерсти, а зубы сомкнулись в пустоте с громким, фальшивым щелчком. Это была пародия на укус, жалкая, отвратительная пантомима труса, который пытается и угодить мучителям, и не совершить преступление. Но для наблюдателей из окна, для нацеленных камер этого было достаточно.

– А-а-ай! – взвизгнула лань Жазель, почувствовав движение и щелчок за спиной, резко обернулась и отпрыгнула, как ошпаренная, её книга с глухим стуком упала в грязь. Она увидела перекошенное от ужаса и непролитых слёз лицо невысокого волчонка, который уже отскочил от неё, будто от огня.

– Ты что делаешь, псих!? Идиот! – крикнула она, её голос дрожал от испуга и возмущения.

Но Дольф уже не слышал. Со стороны школы, из того самого окна, донесся оглушительный, торжествующий, животный гогот. Это смеялся собака Динго. К нему присоединился визгливый хохот лиса Флокса. То был звук его полного поражения, звук, который навсегда врезался в память. Он бросился бежать, не разбирая дороги, сжимая ремни рюкзака так, что когти впились в ладони. Волченок бежал от её испуганного крика, от этого хохота, от собственного позора, который жёг его изнутри, как раскалённая игла. В ушах стоял оглушительный шум, в котором пульсировала лишь одна, простая, как инстинкт, мысль: «Беги! Беги быстрее! Спрячься!»

Он добежал до глухого угла за старым спортзалом, где валялись ржавые гантели и пахло плесенью, прислонившись к шершавой, холодной кирпичной стене, задышал, как рыба, выброшенная на берег. Слёзы, наконец, хлынули горячие, горькие, бессильные, дал им излиться, потому что здесь, в этом забытом всеми углу, можно было быть слабым. Его тело тряслось от рыданий, которые он душил в ладонях, ненавидя себя за слабость, трусость, за то, что послушался. Потом сглотнул сопли и вытер морду рукавом, оставив грязные разводы, плакать было нельзя. Слёзы роскошь, которую он не мог себе позволить долго. Слабых бьют, первый и главный закон его вселенной. Закон, который написали для него пес Динго и ему подобные.

Сердце постепенно успокаивалось, дыхание выравнивалось, оставляя после себя ледяную, тоскливую пустоту, заполненную лишь стыдом. Он смотрел на свои потные, дрожащие лапы.

«Почему я это сделал? Я же не хотел её пугать. Я не хотел… Но он заставил. Динго сказал. Иначе было бы больно. Снова. Как тогда, за гаражами. Тогда было больно дышать две недели. Я дал себе слово, поклялся, что буду делать всё, что они скажут. Любое, самое гадкое их желание. Буду угадывать их мысли. Надо быть быстрее, услужливее, стать их тенью, их эхом. Тогда, может быть, они оставят меня в покое. Может быть, они даже… перестанут замечать? Нет, не перестанут. Но смех, это не боль. Быть посмешищем не значит ходить с синяками. А значит, сегодня я выбрал правильно, меньшее из двух зол. Так и должно быть. Так устроен мир. Закон сильных и слабых. Я слабый, значит, я должен служить, это моя судьба».

Он уже собирался вылезти из своего укрытия и пойти домой, сгорбившись под тяжестью этого нового «знания», когда услышал лёгкие, осторожные шаги. Из-за угла показалась она, лань Жазель. Её белая шерсть казалась призрачной в сгущающихся сумерках, в лапах она несла свою испачканную книгу. Увидев его, она остановилась. Дольф внутренне съёжился, ожидая нового крика, оскорбления, возможно, даже удара.

– Ты… – начала она тихо. – Ты тот самый…

– Я не хотел! – выпалил он, не глядя на неё, вжимаясь в стену. – Они заставили! Динго он сказал, что если я не… Они бы избили меня! – слова полились сами, отчаянные, оправдывающиеся.

Белая лань Жазель молча смотрела на него. Её большие тёмные глаза изучали его не с гневом, а с любопытством и пониманием?

– Динго? Рыжий пёс? – спросила она просто.

Дольф лишь кивнул, уставившись в землю.

– А за что? – её вопрос прозвучал не как обвинение, а как искреннее недоумение.

– За то, что я есть, – прошептал Дольф. – Я не такой, как все, тихий и слабый. Для них, муравей. Так они меня называют.

Наступила пауза. Лань Жазель вздохнула и неожиданно присела на корточки неподалёку, не подходя ближе, но и не уходя.

– Знаешь, – сказала она, глядя куда-то в сторону, – меня тоже обижают и дразнят говорят «приведение», «меловая палочка», «белая ворона». Говорят, что я странная, всё время читаю, и со мной скучно.

Дольф рискнул поднять на неё взгляд. Она не смотрела на него свысока.

– Но… они тебя не бьют, – пробормотал он.

– Нет. Но иногда слова болят не меньше, – она обняла свои колени. – И одиночество, оно тоже ранит. Когда все вокруг стаей, а ты одна. Как будто ты живёшь за стеклом.

Он кивнул, знал это чувство лучше, чем кто-либо.

– Зачем ты тогда, ко мне подошла? – спросил он.

– Не знаю. Увидела, как ты убежал. Не как тот, кто сделал пакость и рад, а как затравленный. Потом услышала, как они смеялись у окна. Поняла, – она пожала плечами. – и подумала, что тебе сейчас, наверное, ещё хуже, чем мне. Меня просто испугали. А тебя…

Она не договорила, но он понял. «А ты предал себя». Он снова опустил голову.

– Мне жаль. Правда. Я никогда бы не… я не такой.

– Я верю, – сказала лань Жазель просто.

И в её голосе не было ни капли насмешки или фальши. Это было так неожиданно, что в его груди что-то дрогнуло, какая-то ледяная скорлупа дала трещину. Никто никогда не говорил ему «Я верю». Никто, и ни когда! Они молча посидели ещё несколько минут. Тишина между ними была уже не враждебной, а скорее уставшей, общей.

– Меня Жазель зовут.

– Я знаю… Меня Дольф.

– У тебя, наверное, тоже нет… стаи? – осторожно спросила она.

Он покачал головой. «Стая» то были собака Динго, шакал Комби, лис Флокс и им подобные. Он же был изгоем, одиноким волчонком, что само по себе было абсурдом и приговором.

– Я тоже, – сказала она. Потом встала, отряхнулась. – Мне надо идти. А ты постарайся не попадаться им на глаза.

Она сделала несколько шагов, потом обернулась.

– Дольф?

– Да?

– Книги они лучше, чем стая. Они не предают. Если захочешь у меня их много.

И она пошла, растворившись в серых сумерках. Дольф долго смотрел ей вслед. Внутри, рядом с привычным страхом и стыдом, шевельнулось что-то новое, тёплое и хрупкое. Название этому чувству он пока не знал, но её слова «они не предают» отозвались в нём глухим, болезненным эхом. Потому что он только что предал самого себя. И это знание жгло сильнее, чем любой страх перед Динго.

Дольф вышел из своего укрытия и поплёлся домой, выучив за один день два тяжелейших урока:

Первый: чтобы выжить среди сильных, нужно забыть о своей воле и стать удобным, податливым, послушным.

Второй: если просто общаться, даже в самом тёмном углу может найтись кто-то, кто увидит в тебе не муравья, не тряпку, а просто волченка Дольфа, того кем ты есть.

И эта встреча, искра понимания, делала всё остальное страх, унижение, позор в сто раз невыносимее. Потому что теперь он знал, что может быть по другому. И это знание не давало спрятаться за маской безразличия окончательно, заставляло чувствовать. Хотя, чувствовать было больно.

Он шёл, и его тень, длинная и тощая, тянулась по дороге, сливаясь с наступающей ночью. Впереди его ждал холодный, пустой дом. А завтра, снова школа, пес Динго, выбор между двумя залами. Но теперь в его памяти, рядом с торжествующим хохотом, жил тихий голос: «Книги, они не предают». И почему-то именно эта мысль заставила его впервые за долгое время не опустить голову, а сжать кулаки в темноте.

Глава 2: Закон выживания.

Волчонок Дольф шёл домой, и каждый его шаг отдавался в висках глухим стуком: «Позор. Позор. Позор». Он не бежал, больше не было сил, была лишь густая, липкая усталость, похожая на ту, что наступает после долгой и мучительной болезни. В голове, будто на заезженной плёнке, прокручивалась одна и та же сцена: белоснежная шерсть лани Жазель, её вздрогнувшее плечо, оглушительный, торжествующий гогот из окна и тяжёлая, как кандалы, лапа Динго на его плече. Но теперь к этому кадру добавился новый её тихий голос в сумерках: «Книги они не предают». Эти слова жгли изнутри, потому что были доказательством его предательства самого себя, и делали его «Закон №1 Сильные всегда правы» зыбким и шатким. А в его новой, только что выстроенной системе координат любая неопределенность была смерти подобна.

Он свернул в свой двор, пять одинаковых панельных девятиэтажек, серых и безликих, как склеенные из бетона ульи. Качели раскачивались под порывами резкого октябрьского ветра, скрипя одиноким, жалобным скрипом, на весь город интеллигенции всего мира, этот звук был саундтреком его жизни. Он зашёл в подъезд, пахнущий затхлостью, вареной капустой и чужой жизнью, и побрёл по лестнице, наступая на каждую ступеньку с ощущением, что поднимается на эшафот. Четвёртый этаж. Дверь с облупившейся краской. Ключ поворачивался с тихим щелчком, словно впуская его в камеру.

Дома царила тишина. Мама, как всегда, работала до вечера. Обычно это одиночество было для волченка Дольфа спасением, возможностью отдышаться. Сегодня же пустая квартира давила на него стенами, и тишина звенела в ушах обвинениями. Он бросил рюкзак в угол своей комнаты, и тот шлёпнулся на пол с безнадёжным звуком. Дольф упав лицом в подушку, ждал, что сейчас его накроет волной, расплачется, и станет легче, но слёз не было. Внутри была лишь выжженная, холодная пустыня, где бушевал только стыд.