Владимир Нестеренко – На Херсонском направлении (страница 9)

Бывший генеральный консул США в России майор Шулер, оставив свои воспоминания, сообщал, кому на самом деле оказывалась американская помощь: «Правительство России практически все еврейское, и наша американская армия в Сибири полна большевиками прямо из Москвы. Командующий генерал Грейвс имеет штаб почти полностью из евреев… Вследствие этих большевиков в нашей армии вся информация, предназначенная генералу Колчаку, шла прямиком в Москву». Шулер неточен, называя Колчака генералом, – Колчак имел звание полного адмирала.

«Возможно, мои мысли и наблюдения не совсем патриотичны, – пытался оправдать себя Федор Иванович, – но я их никому не навязываю и не утверждаю, что они – истина, а сам хочу разобраться в сложных политических и военных ситуациях прошлого, без сомнения, влияющих на убийственную войну славян в Украине. Обе стороны выбивают мужиков. Мне далеко не безразлично, кто окажется мужьями тех женщин, оставшихся жить на этой земле после конфликта, чьё семя даст молодую поросль с наступлением мира? Многие мои сверстники, особенно их родители, не могут расстаться со своими убеждениями с верой в чудеса справедливости при минувшем строе, а я расстался с иллюзиями, но верен Отечеству, верю в будущее своей Родины».

Иванов шёл по подвальному коридору в палату, куда были переведены выздоравливающие пленные. Здесь проще охранять, поскольку выход только один, окна потолочные зарешеченные.

«И того довольно, светло, тепло, кормят, лечат, – с неприязнью думал Иванов, зная, что с нашими пленными никакой гуманности украинцы не проявляют. – На то он фашизм, обыкновенный, кровавый».

Рослый санитар, сопровождающий полковника, предупредительно отворил тяжёлую скрипучую дверь, указал на сидевшего на кровати человека лицом навстречу. Половина кроватей, десятка полтора, пустовала, на остальных лежали раненые. Иванов, обладая хорошей зрительной памятью, понял, что перед ним сын однокашника Высочина. Санитар подставил стул в двух шагах от пациента, Иванов сел на него, пристально изучая солдата, на котором всё ещё были бинты.

– Здравствуй, Высочин. Я командир полка, который тебя пленил и сохранил жизнь. – Полковник сделал паузу, давая возможность осмыслить неожиданное появление такой птицы. То, что больной растерялся, было написано на его осунувшемся лице с впалыми щеками, от которых отхлынула кровь, окрашивая его в неживой мертвенный цвет. Пленный тяжело поднялся, попробовал вытянуться.

– Садись, сержант. О ваших войсках я получаю исчерпывающую информацию из других источников. Меня интересует другое. Скажи мне честно: ты искренно веришь в то, что мы, русские, тебе, русскому, враги?

– Почему вы выбрали для такого допроса именно меня?

– Это не допрос, а беседа. Почему выбрал тебя – объясню позднее, сначала ответь на мой вопрос.

– После оказанной мне помощи я заколебался в этой вере.

– А до операции?

– Сомнения всегда были. Я знал шаткое настроение отца своего. Он учился в сибирском Красноярске, и я не слышал от него бранного слова в адрес страны и власти. Но я и мои сверстники совсем другого мнения. Мне пришлось служить во Львове. В роте были местные парни, ярые западники. Они во всём брали верх. Командиры их поддерживали. Остальные плясали под их дудку: кому хочется ходить с расквашенной мордой? Это было восемь лет назад. За эти годы многое изменилось буквально во всём.

Иванов видел, что раненому тяжело говорить. Лоб его взмок.

– Вижу, признание даётся нелегко. Ответ на свой вопрос получил. С твоим отцом мы учились в Красноярске. Он курсом старше и был комсоргом училища. Надеюсь, тебе известно то, что значило для человека тех лет быть комсомольским организатором?

– Это своего рода идеология. Отец об этом не распространялся.

– Что ты знаешь о героях-краснодонцах?

– Это были коммунистические диверсанты в тылу у немцев. Их схватили и казнили.

– Для сына бывшего советского офицера у тебя весьма сносные знания. Как думают другие?

– Так же, как и я. Можете спросить у пленных в этой палате. Они прислушиваются к разговору.

– Если мне ничего не будет, то я скажу, кто наш герой, кроме Степана Бандеры, – раздался слабый голос лежавшего через кровать пленного.

– Говори без опаски, останется между нами, – заверил Иванов.

– Я знаю полковника Коновальца, он первый украинский националист и главарь. Верховодил в правительстве пана Петлюры. А мы кто? Мы подданные Украины, давали присягу, и этим всё сказано.

– Правильно, нарушишь – расстреляют, – сказал Высочин. – Наши командиры не чикаются. Коль разговор идёт начистоту, то добавлю: вы вторглись на наши земли, мы обязаны защищаться. Царь Иван Грозный говорил: «То, что взято саблей, назад не отдаётся».

– Да, это крылатая фраза великого государя московского. Коль ты знаешь о ней, то должен знать то, что Донбасс, Херсон, Запорожье, Одесса и ещё шесть областей входили в состав Новороссии. Древние земли Киевской Руси, отбитые у Золотой Орды, а затем у турок после блистательных побед Суворова, вошли в состав России, были обустроены князем Потёмкиным при Екатерине Второй.

– Я это знаю. Во время Гражданской войны, изгнания германцев и евреев-коммунистов вся Новороссия взята нашей саблей, а что взято саблей…

– Надо знать, чья была эта сабля. Сабля Красной армии. Она изгнала с наших земель и немцев, и Петлюру, разгромила Махно и всю остальную националистическую пакость, претендующую на гегемонию власти. Исторические земли надо возвратить подлинному хозяину, чтобы сохранить культуру и язык, на котором говорили запорожские казаки, а киевская власть его запрещает.

– Это ваша русская правда, а у нас своя, украинская правда, – упрямо не сдавался раненый. – Мне любопытно знать: с чего вдруг полковник толкует с солдатом?

– Хочу уточнить для себя: насколько мы теперь далеки друг от друга и славянский корень больше не имеет для вас силы?

– Думаю, не имеет. Он теперь самостоятельный, и вам не под силу его очистить от украинской державности.

– Мы не вмешивались в ваши дела более тридцати лет. За это время ваш народ полностью попал в зависимость Запада, как Германия, потерявшая самостоятельность после Победы в Великой Отечественной войне, стала марионеткой в руках США и Англии.

– Что в том плохого? Мы европейцы, тяготеем к Евросоюзу и живём на порядок лучше россиян.

– Ошибаешься. Жили лучше при Советах, теперь всё утратили.

– Возможно. Расставаясь, отец уходил в донецкую область с «Азовом», я – сюда, он говорил, что у россиян был шанс нас задавить малой кровью дважды – первый раз на Майдане, второй раз под Дебальцево, почти через год после нашей революции. Тогда мы были гораздо слабее, теперь что? Мы сильны, а это жертвы и жертвы! Отец погиб, я лишился почки.

Высочин, нервничая, бессвязно крутил свои мысли:

«Я пленный инвалид, кому теперь такой нужен? Ближайшая задача – выздороветь, дальше меня ждёт вражеский суд, лагерь. Не вечно же я там буду, если удастся выжить, куда податься на свободе? Будет ли она? Кто победит? Если Украина, то дадут ли мне пенсию за отсидку в плену? Зная свирепый нрав власти бандеровцев, – снисхождения не получу.

А если победят россияне, в чём есть предметные сомнения: наша армия жмёт по всему фронту – какова судьба уготована мне? Если судить по госпитальным делам, тому нормальному обращению, лечению и уходу, преследовать русские не будут. Где окажусь – на родине или где-нибудь в холодной Сибири? Где брать деньги на кусок хлеба? Лагерь покажется для каждого раем: и крыша, и посильная работа, и кормёжка».

Высочину хотелось бы получить ответы на все вопросы, их теперь никто не даст. Тот же полковник, что сидит рядом с какими-то серьёзными сомнениями, не будь их, какого бы чёрта он тут распинался. Никто ничего не знает, даже то, будет ли он завтра жив и здоров. Просто надо терпеливо ждать. Как правильно говорит хирург, сосредоточиться на выздоровлении, а там будет видно.

Если пленного беспокоила личная судьба, то полковника Иванова поразило последнее высказывание Высочина о начальном периоде войны донбасского ополчения и участия наших отборных добровольцев, способных громить фашистов.

«Но их остановили. Не враг, замечу, но остановили. Почему такое случилось? Эти личные вопросы постоянно будоражат сознание. И не только моё, а каждого военного профессионала, – напрягся Иванов. – Четкого ответа о раскладе сил ни тогда, ни теперь никто не давал. Не знали?»

У него вдруг пропало желание дальше вести диалог. Пришло полное понимание того, что это поколение украинцев, и не только это, потеряно полностью. Те, кто не согласен с режимом, бежали за рубеж. Одни на запад, другие на восток. Только детям можно привить славянско-братский корень. Совершенно для него стало очевидным и неудивительным то, что он получил крепкого противника, хорошо подготовленного, и противостоять ему довольно сложно. Об этом властно говорит усиливающееся давление на плацдарме, эвакуация населения города, сбои в снабжении боеприпасами, продуктами питания. Понтонные мосты явно не справляются с долгосрочной задачей. Они легкая мишень для американского дальнобойного оружия и высокоточных систем огня, приводимые в дело с помощью американских, британских инструкторов и разведки. Та мысль, что возникала ранее: отогнать врага за границу области, а то и далее, там выстроить оборонительную линию, не даёт теперь покоя, и он выглядит человеком, стремящимся укусить локоть. Отход за строящуюся линию обороны теперь видится единственным вариантом, хотя и тяжелейшим.