Владимир Нестеренко – Донбасский меридиан (страница 41)
– Похоже, вы осуждаете – давайте называть вещи своими именами – вторжение нашей армии для защиты жителей Донбасса. На ваш взгляд, надо бы подождать, пока нацисты попрут лавиной, тогда ударить всеми силами, накрыть артиллерией передовые батальоны?
– Не соглашусь. Мы это уже проходили в 1941 году. Хватит. Нашествие упредили, – твердо сказал Василий Петрович, отхлебывая чай, чем глушил поднявшееся в душе волнение. – То, что нас называют оккупантами, ко мне это не прилипает, к Олегу тем более.
– Вот где истина! – воскликнул десантник. – С нами воюет не только Украина, не только европейские страны альянса, но и американцы. Это надо понимать. Мы войну не начинали, она вспыхнула на Украине восемь лет назад, во время фашистского кровавого переворота и уничтожения законной легитимной власти.
– Это понятно, – сказала Ирина, – вы участник войны, страшной войны. Что больше всего вас поразило на передовой?
Олег задумался. Бои, артналеты, атаки – не в счет. Это обыденное состояние на передовой. Страшно видеть и осознавать другое – жестокость и бесчеловечность врага.
– Мы штурмом взяли шахтерский поселок. Большинство домов стояли разрушенные, из подвала вывели пленных. Я был легко ранен в ногу и со мной возился медбрат. Ребята стали допрашивать пленных. Слышу голос солдата: «Президент нам приказал: „Идите на оккупированную землю, там нет людей, там есть особи. Расстреливайте всех, кто попадётся, забрасывайте подвалы гранатами“. Мы забрасывали и шли дальше. К нам вышла поседевшая молодая женщина с ребёнком на руках. Как это могло быть?»
Эти слова привожу дословно. Как запомнил. Они врезались мне глубоко в память. Представляете: из подвала вышла женщина с ребёнком на руках. Она что, без чувств и без страха, без желания жить? Кто она? Русская молодая мама, можно сказать, в начале своей жизни. Вышла из подвала, с сединой на висках, бледная, с трясущейся головой от страха, надеясь спастись.
А эти кто, к кому она вышла, без чувства жалости? Звери в облике человека, как и их президент, отдавший изуверский приказ. Уничтожать людей! Почему они исполняют приказы сошедших с ума от алчности и жестокости своих начальников, своих лидеров? И все же солдат задал сам себе вопрос: «Как это могло быть?» То, что женщина вышла, самая обыкновенная, с жутким страхом за себя и своего ребёнка? Этот вопрос наводит на мысль о том, что у рядового что-то осталось человеческое, и он понял, что его втравили в людоедское дело. Его и всех остальных. На примере нацистской Германии мы знаем, что может сделать пропаганда не только с одним отдельно взятым человеком, а с целой великой нацией. Из недавних советских людей бандеровская пропаганда сотворила убийц, ненавидящих москалей, то есть нас. Эти палачи страшнее эсэсовских зверей. Те были враги из другого государства, другая нация пришла загнать нас в рабство. На Донбассе местные маньяки, единой славянской крови и языка, культуры и обычаев, бросают гранаты в подвалы с женщинами, детьми, стариками. Ненависть не может созидать, а только разрушать и уничтожать. Созидают доброта и человеколюбие. Слава Богу, она есть у нас с вами, и в этом заслуга нашей власти. – Олег схватил стакан с чаем, сделал несколько судорожных глотков, вытер выступивший пот на лбу беретом, что лежал на полке возле него, посмотрел на притихшую Ирину, увидел в глазах застывший, как студень, испуг, продолжил свой рассказ-монолог:
– Может быть, в вопросе солдата заложен зверский смысл, я же не слышал его интонацию: «Как такое могло случиться после наших гранат?» Я содрогнулся от такого содержания вопроса, как думаю, и мои товарищи. А содрогнулись ли люди в западных странах? Возможно, простые люди содрогнулись, а их руководители? Западные политики с возмущением услышали слова пленного солдата, записанные на видео: как могла выжить эта женщина с ребёнком на руках, эта упрямая русская, не желающая умирать от гранат и снарядов? Они не имеют права жить не только под огнём гаубиц, а вообще жить! Этот малыш вырастет и превратится в упрямого, умелого воина или трудягу, не будет кланяться нам, вершителям мирового порядка. Потому мы внедрили в Украину нацизм, приказали зомбированным солдатам и генералам беспощадно выжигать донбасских женщин с детьми на руках, не говоря о мужиках.
Я не знаю, что сталось с этой несчастной молодой мамой с младенцем. Солдат не сказал тогда, как с ней обошлись. Истерзанная физически и морально, она нуждалась в медицинской помощи, в тепле сердца и сочувствии души не меньше, чем в стакане воды и куске хлеба. Спасённых из подвалов людей наши парни немедленно отправляют в санбаты, передают в руки заботливым медикам. Их там кормят, отмывают, осматривают, лечат и отправляют в реабилитационные центры. Молодые женщины и девушки, часто изнасилованные, не желающие жить из-за своего омерзительного состояния, либо угрюмо молчат с нехорошим блеском в глазах, либо просят дать им противозачаточное средство. Степень этого омерзительного состояния невозможно представить, и при виде таких несчастных сердце холодеет, а злость распирает грудь. Сравнить тех ублюдков ни с чем невозможно: зверь такого сотворить не может. Такое творили на нашей земле немецкие фашисты, иностранцы. Но здесь такое же творят местные ублюдки, они гадостнее, чем пришлый враг. Зная все это, мы решительнее идём вперед, уничтожая фашистскую нечисть.
Забота об освобождённых людях проходит у нас на глазах, не весь процесс, конечно, а только частичный, ибо у нас задачи иные, но мы уверены: страх уж больше не будет голодным хищником грызть души спасённых. Но от кошмаров они не застрахованы.
Олег на несколько мгновений умолк, зацепил пальцами тельняшку, плотно облегающую тело, потянул её, давая возможность воздуху освежить взявшуюся испариной грудь, глубоко вздохнул и продолжил изливать изболевшуюся душу притихшим попутчикам:
– Вы, живущие далеко от Донбасса, в Сибири, не сможете понять ту глубину страха, тот размер ужаса, какой охватил ту молодую женщину и не только её, а всех, кто оказался в такой смертельной ситуации. Вы можете только предполагать, сочувствовать, но познать это просто невозможно, как невозможно почувствовать физическую боль другого человека, скажем, от перелома ноги или руки. Мы только можем понимать, как человеку больно, можем его жалеть всем сердцем, подставить плечо, но узнаем, насколько эта боль велика, лишь когда она коснётся нас. Так и глубина страха этой женщины и многих сотен расстрелянных, схваченных, изнасилованных, растерзанных нацистами не доступна. Потому мы все молим Бога и нашего главнокомандующего о более решительных действиях на передовой, чтобы быстрее закончить эту навязанную нам войну и победить, как победили в мае 1945 года.
Жутко представить, что некогда сытая Украина, с нашими братьями и сёстрами, превратилась в непримиримых врагов. Но это происходит на нашей земле, Русской земле, возрождённой к жизни много веков назад. На этой земле люди точно так же, как и мы, трудятся, переживают радости и неудачи, любят и рожают детей, воспитывают их. И вот мы должны представить: с каким ужасом и страхом вышла эта молодая мама к карателям, эта безвестная, с младенцем на руках. Она, как и мы, хочет жить, растить своего малыша, а ей не дают. В чём она виновата? В том, что она русская, говорит на родном языке, не хочет отказываться от своей национальности?! Нет, невозможно познать мужество и страх этой донбасской женщины с ребёнком на руках, не пережив этот страх самим. И наше сердце плачет! А надо ли нам это? Нет, не надо! Мы хотим мира, доброты людской, созидания. Мы хотим, чтобы быстрее закончился такой смертельный выход женщин из подвалов с детьми на руках.
Вот что самое страшное на этой войне, Ирина! Твой вопрос заставил меня снова пережить те минуты с допросом пленного. Заметь: мысли, что я высказал, не спонтанные, они живут во мне, в моём мозгу, и ничто не может их выскрести, а только наша победа, безоговорочная капитуляция наших врагов.
Парень встал, снял с верхней полки свой рюкзак, развязал его, достал бутылку водки.
– Предлагаю по-фронтовому по сто граммов за нашу победу!
Попутчики не отказались, выпили стоя под мерный и приятный легкий шум поезда. Прапорщик расчехлил гитару, взял несколько аккордов, сказал:
– Я немного пою, эта спутница всегда со мной, сглаживает суровые будни. В окопах мы коллективно сложили песню, послушайте, она актуальна.
Десантник сосредоточился, его пальцы извлекли несколько низких нот, и его глуховатый и вместе с тем грозный баритон перекрыл шум идущего состава:
В голосе его зазвучало иное – возвышенное и даже горделивое чувство за слова песни:
Сделав проигрыш, у воина зазвучало в голосе сострадание, он даже нахмурился и гневно продолжил:
Десантник с яростью, а это было видно, что всё его существо находится там, на передовой, вместе со своими товарищами, под огнём, отвечая же огнём, показывая неимоверную стойкость: