Владимир Нестеренко – Донбасский меридиан (страница 40)

Люся выбралась из вагона с рюкзаком за плечами и вещевой сумкой в левой руке. В её клади консервированные мясные продукты, колбаса, конфеты, пряники, теплые шерстяные носки, новые берцы, тёплый комбинезон. Весеннее солнце высоко поднялось над горизонтом, отбрасывая уродливые тени зданий, хорошо прогрело воздух, но на улице после душного купе дышалось легко, полной грудью. От рельсов и шпал несло обычными железокреозотистыми запахами. На перроне многолюдно от встречающих. Люся бодро двинулась с потоком прибывших и встречающих на вокзал, чтобы навести справки в справочном бюро. Здание удивило. Она никогда не видела такую арочную, даже сказочную, архитектуру, с именем города написанного синими огромными буквами. Да, собственно, где бы могла видеть, коль никуда дальше своего края не выезжала. Зал ожидания оказался весьма вместительным и уютным. К удивлению, в справочном сообщили, что в сторону Лисичанска на привокзальной площади формируется военный автопоезд и скоро выйдет в сторону Лисичанска. Люся обрадовалась, она уж несколько раз пыталась дозвониться до Ивана, но он не отвечал, что пугающе означало: находится на передке.

Она не знала, что Иван только что вышел из ночного боя с поврежденной башней танка, о том, как он выводил машину из соснового бора, где экипаж стоял в засаде, подбив броневик укров, и огнём из пулемета уничтожил оставшихся в живых солдат. Тут им прилетело, экипаж контузило, но не тяжело, башню заклинило, и орудие, развернутое вправо, теперь увеличило ширину танка и мешало пробиваться меж могучих сосен, довольно густо стоящих, но Иван находил проходы и увёл машину из-под обстрела. На рассвете вышли в безопасную зону. Контуженый командир танка с трудом рапортовал о выполненной задаче по уничтожению разведчиков. Машину Брюквин отогнал на ремонтную базу. Там же он получил звонок о том, что Люся прибыла в Луганск и просит, чтобы он разыскал свою ненаглядную и отвёз в санчасть полка. Она же по совету бывалых продвигается в сторону Лисичанска, в районе которого находится батальон танкистов-сибиряков, о чём Иван категорически возражал, поскольку нацики бьют зло и часто по населенным пунктам, прилегающим к городу.

– Люся, оставайся в Луганске, здесь, в прифронтовой зоне, негде встречаться. Всё разбито, покорёжено. Жди меня там, мне дали три дня увольнения. Потом будем решать вопрос с твоей службой, – кричал он в телефон.

– В Луганске тоже с квартирами плохо, я еду с оказией. Как раз ваши снабженцы попались. Будем находиться на связи, благо ты мне ответил на звонок.

В прифронтовой зоне находились рисковые парни, возили продукты питания, а то и военное снаряжение, торговали в развалинах поселков, собирая в кучу оставшихся в живых и голодных жителей, получая хорошие барыши. Иван знал о таких и не понимал, как можно в такой обстановке драть втридорога ссылаясь на неудобства, дорогую доставку, наконец, за риск попасть под обстрел. В то же время торговля давала возможность солдатам подхарчиться, а деньги водились, и на таких барыг никто псов не спускал, а надо бы, коли дерут три шкуры. Дальше увещевания вроде реплик: «Мужики, вы кормите льва в открытой клетке», не шло.

Те резонно отвечали: «Задарма никто не будет валандаться. На золотом горючем второй раз не обернёшься, не говоря о риске попасть под огонь».

Майским теплым днём Иван ехал в кабине «газели» такого торгаша навстречу жене. Дорога местами походила на ту «лунную трассу», по которой он сам ходил с пассажирами. Буйно зеленели ореховые посадки вдоль дороги, стоял аромат отцветающих яблонь и груш; в кабину через опущенное стекло залетали трели жаворонка, со стороны небольшой речки, утопающей в зарослях различных кустарников, долетел хриплый и надрывный голос дергача. Иван подумал, что где-то недалеко болотце с кочками и осокой, какие есть и у них, так же в небе кружат коршуны, поймав поток воздуха, и, раскинув широко крылья, изредка взмахивая ими, парят. Он вспоминал одну из последних осенних прогулок за городом, как они, приготовив шашлык и отведав его вдоволь, лежали на огромном пледе, что брошен на свежую опавшую листву. Он целовал горячую грудь жены, и она млела от такой ласки. Им никто не мешал, даже комары. «Удастся ли снова вот так быть с Люсей где-нибудь под разлапистой сосной? – мечтал он, отстраняясь от всех звуков и запахов. – Сосна найдётся, но могут помешать нацистские обстрелы и ограниченное время, а так хочется вкусить ласки». Его мысли то и дело обрывал голос не в меру говорливого водителя:

– Я родом из Горского, городок наш благоухал зеленью, чистотой, но под нацистами жутко покороблен. Жителей там осталось мало, ушли восемь лет назад, как и я. В Дебальцево, после затишья зимой пятнадцатого года, когда вместе с российскими ребятами мы прищучили укров второй раз, меня ранило в руку, не гнётся теперь. Я вылечился, подобрал вот эту «газельку». У неё только кузов в щепки разнесло. Отремонтировал и хожу по родным местам с грузами. Семья моя в Россию подалась, к брату в Курскую область, а я остался воевать. Горское мне дороже всего. Там родился, вырос, женился и семью поднял, сын маркшейдер, то есть специалист по разработке угольных пластов. Навещаю семью часто, только «газелька» моя чахнет. Двигатель хорош, а вот ходовая сыплется. Дважды менял.

Иван поддакивал водителю, но сам не откровенничал, в мыслях у него Люся, где она трясётся по дорогам, где встретятся? Бредовые глупости – служить у него под боком – сердили. Через час езды Иван позвонил снова. Люся откликнулась из Славяносербска, на правобережье Северского Донца. Иван обрадовался, он тоже на правобережье, и хотя водителю заходить в этот город, давая крюк, не резон, все же согласился на уговоры Брюквина, беря во внимание отчаянное путешествие молодой и неопытной дамы. В полдень въехали на окраину города, частью разрушенного, с запруженными транспортом улицами в обоих направлениях, и тут над головой просвистели вражеские реактивные ракеты. Близкий грохот разрывов больно ударил в сердца. Иван почему-то напрягся, словно били по ним. В полукилометре от них поднялся султан чёрного дыма. Иван принялся звонить Люсе, она не отвечала. Он снова и снова слал сигнал вызова за сигналом. Молчание. Что могло случиться? Иван похолодел от мысли, что колонна, в которой ехала жена, попала под удар нацистов по наводке корректировщика, засевшего в городе.

– Батя, гони к месту пожара, – взмолился Иван, – там, чует сердце, моя Люся!

Отказа не последовало, но они уперлись в пробку и завязли, как в трясине. Иван выскочил из кабины, ошалело понесся к пожару, который занимался на окраине поселка. Туда с воем сирен торопились пожарные машины. В конце довольно широкой улицы с одноэтажными домами стояли разбитые большегрузные машины, одна из них горела. Сновали какие-то люди. Иван заметался меж разбитых машин, отыскивая жену и крича:

– Люся, Люся! Отзовись!

Он увидел два обгоревших трупа военных, поодаль копошащихся пожарных и людей в гражданском. Взгляд его скользнул за обочину дороги, и он остолбенел, увидев самую жестокую картину, какую мог увидеть на войне. Люся в камуфляжном костюме одна лежала на брезенте без левой руки, с обожжённым лицом, истекая кровью, умирала. Помогали тем, кого можно спасти. Сердце до боли защемило от жалости и отчаяния. Иван бросился к жене.

– Люся, как же это могло случиться? – вырвался из его груди нелепый вопрос. – Ты меня слышишь?

– Да, Ваня, прости меня, береги Диму, – прошептали спекшиеся и обожжённые губы. – Мне не больно, только жалко, что не доехала до тебя. Прощ…

Взгляд открытых глаз потускнел и застыл. Иван упал на бездыханное тело жены и горько зарыдал, захлебываясь слезами и мокротой из носа. И среди судорожных всхлипов рука его взвилась с зажатым потрясающим кулаком, из глотки вырвался дикий нечеловеческий вопль, летящий к небесам:

– Отомщу, отомщу, отомщу-у!..

Мама с младенцем на руках

Скорый поезд летел по просторам Сибири с минутными остановками на малых станциях. На одной такой в купе вошел прапорщик с рюкзаком в руках и с гитарой в чехле. На голове лихо заломлен берет десантника, в серых глазах добродушие, а на широкой груди планки: одна извещает о наградах, вторая, что справа из галуна золотистого цвета, о тяжелом ранении. Трое пассажиров невольно встали ему навстречу, выражая почтение и восхищение человеку, недавно смотревшему смерти в глаза. Через несколько минут, как это водится в среде путешествующих, состоялось знакомство. Все четверо: средних лет Василий Петрович, молодая пара Ирина и Артём, а также десантник Олег ехали в Москву. Через час за чаем последовала задушевная беседа. Прапорщик оказался словоохотливым, тем более он недавно сидел за родительским обильным столом с вином и водкой, которые хорошо развязывают язык. Известно, что у трезвого на уме, то у пьяного на языке. Настроение парня лишь частично соответствовало высказанной поговорке, поскольку у него ни в одном глазу. С некоторой иронией в голосе он заметил:

– Я не удивлюсь, если скажете, что вам надоели разговоры о ходе Специальной военной операции на Донбассе, особенно молодоженам.

– Отчего же, слово из первых уст всегда правдивее и ценнее, чем телевизионный суррогат с бесконечными однообразными репортажами, типа «Выстрел!» и огненная пальба, – сказала Ирина. – Но вы тоже анатомию страшной бойни на Русской земле нам не раскроете?