Владимир Нестеренко – Донбасский меридиан (страница 34)
– Гляди-ка, сколько динамита вбухали, а стоит! – восхитился Кушников.
– Господь не даёт, – услышал он слова своего бойца. – Я видел его огненный перст.
– Но-но! Поговори тут мне! Храмину строили на совесть, а заряды подсунуть некуда, вот и устоял.
Подошёл взволнованный кинооператор Микоша с повреждённым аппаратам, спросил:
– Повторять будете?
– А-то как же?! – ответил разочарованный Кушников. – Только подвезём взрывчатки вдвое больше.
– Без меня не начинайте, аппарат починю, тогда.
– Об этом договаривайся с начальством. Вон, сюда торопятся комиссар с прорабом.
Людмила Васильевна достала из ящика трельяжа альбом с семейными фотографиями, где лежали снимки, распечатанные из Интернета красноармейца в будёновке, мужа, словно копия бойца-красноармейца и похоронка Андрея. Это был тот вечер, когда она услышала из телепередач о том, что подразделения мобилизованных, пройдя боевое слаживание с ветеранами на передовой, вступают в бой. Накануне в Красноярске разнеслась весть о том, что группу бэтээров на марше сожгли нацисты. Виноваты сами мобилизованные, поскольку нарушили устав и выдвинулись без разведки и прикрытия. Основной состав солдат – красноярцы. Ужас! Насколько верны эти слухи, никто не знал: военные о своих потерях тщательно скрывают. Правда людям недоступна.
Людмила Васильевна поделилась слухами с матерью, и обе с холодеющими сердцами принялись ждать прояснения.
– Люда, поезжай в военкомат, потребуй разъяснения. Неизвестность нас угробит, – сказала мамаша на второй день ожидания. Людмила и сама думала об этом, но не решалась наводить справки о плохом, боясь его и откладывая на потом.
В военкомате ничего определённого сказать не могли, но Людмила видела: лукавят, и разразилась гневом перед гражданским сотрудником мобилизационного отдела:
– Бояться правды – значит показывать свою слабость. Нам правду никогда не говорили. До истины доходили своим умом, благо теперь широкая сеть информации даёт пишу для размышлений. Я пришла к выводу, что страна не готова к большой войне, которую спровоцировал Запад во главе с англосаксами и американцами. Они всегда этим занимались, сталкивая народы лбами, наживая на конфликтах огромные барыши. Война на Украине из этой же оперы. Американцы воюют чужими руками, мы клюнули на наживку. Если не последуют решительные действия, мы постепенно ослабнем, обнищаем…
– Гражданка, остановитесь, ко мне-то какие претензии? Я войсками не командую.
Людмилу Васильевну, как лошадь, закусившую удила, остановить было невозможно. Она выплескивала свой гнев, накопившийся за последние месяцы от той правды, что узнала о далеком предке сына, о безмужней жизни, о сознании того, что грех Ермолая Кушникова выливается в кару его потомкам и настигнет ни в чём не повинного Игоря и второй раз обрушится на её голову. За что? Даже злостного преступника дважды не казнят, коли первая пуля не убила, а петля оборвалась. Хотя она не права: кто-то из декабристов сорвался с петли и его вздернули второй раз.
Взъерошенный сотрудник военкомата грозил ей пальцем, призывая к порядку, но Людмила Васильевна не унималась:
– Мои слова не голословны, почерпнуты из прежнего опыта. Разорили страну сначала революции, Гражданская война, затем Великая Отечественная. Народ обнищал, хотя Красная Армия стала сильнейшей в мире. Всё богатство страны было превращено в оружие и военную технику. Позднее стало бытовать мнение, что ещё хотя бы полгода войны, такой, какая велась с фашистской Германией, страна бы не выдержала, чего хотели англосаксы и американцы. Ослабленную и голодную они бы смогли покорить. Как в итоге добили в Первой мировой войне германскую коалицию. Хитрые и коварные союзники не зря тянули с открытием Второго фронта, едва была провозглашена Великая Победа, как они стали собирать пленных немцев в армию, с тем чтобы продолжить войну. Но это им не удалось, зато удалось раздуть пламя холодной войны, в которой они наголову разгромили Советский Союз. Вот и сейчас Запад всемерно помогает Украине противостоять русской освободительной армии. Запад добился того, чтобы война затянулась. Экономика наша хоть и не рухнула, но за год войны рубль сильно подешевел. Если не будут предприняты решительные меры к завершению войны, то народ обнищает. Против ослабленной России Запад во главе с США двинет авианосцы, весь свой морской и воздушный флота, будет наступать с отборными войсками от Баренцева моря, войдёт на Балтику и Черное море, ударит по Дальнему Востоку. Что вы на это скажете?
– Прекратите! – не выдержал сотрудник. – Будь у нас военное положение, я бы вас арестовал за демагогию и паникёрство.
– Ага, боитесь правды! Ложь, как трясина, затянет вас в преисподнюю. Берегитесь! Я же вас не боюсь! Говорите правду, мы вас поймём, люди правильно будут ориентироваться в событиях, а не выдумывать небылицы. Будете врать, мы вас осудим! – Кушникова увидела, насколько бесплоден её вылитый гнев перед второстепенным человеком, хлопнула дверью и, удручённая, отправилась домой.
Через два дня Людмила Васильевна едва не лишилась чувств от радости. Звонил Игорь:
– Мама, я ранен, лежу в Москве, в отделении травматологии и ортопедии. Фортунатовская улица, 1, корпус 4. Если можешь, приезжай!
– Сынок, что с тобой, куда ранен?
– Мама, телефон не мой, я попросил на один звонок. Приезжай и всё узнаешь. Ничего страшного, я живой.
Связь оборвалась, по тихому и хриплому голосу мать поняла, что Игорь слаб от раны, возможно, от проведённой операции. Но он живой! Живой! Судя по отделению, у него что-то с ногами или руками. Ах, почему же не сказал открыто? Вероятно, скрывает, боится убить меня правдой?! Я лечу к тебе, сынок!
Три поцелуя
На воинском секторе кладбища Бадалык прихрамывающий старший сержант среднего роста с двумя медалями на груди и двое рабочих заканчивали устанавливать гранитный обелиск на могилу, обнесённую металлической оградкой. С портрета на солдата смотрела улыбающаяся весьма миловидная молодая дама с ярко рыжей прической. Чистый и лучистый взгляд под бархатными ресницами завораживал. Подошла с мальчиком около трёх лет, ведя его за руку, скорбная пожилая дама. В правой руке она держала букет цветов. Войдя в открытую калитку вместе с мальчиком, бабушка низко поклонилась, перекрестилась и бережно опустила цветы на плиту, где пламенели в невысокой амфоре гвоздики, только что водружённые солдатом. Июльское солнце ярко высветило крупные слёзы у воина и у старушки, выкатившиеся из усталых и печальных глаз.
– Почему плачете? – капризно спросил мальчик, уставившись на портрет на обелиске, собираясь зареветь. – Где моя мама?
– Как я не хотела брать с собой ребёнка! – сказала старушка дрожащим голосом, смахивая слезу и беря мальчика за руку. – Идем отсюда, Димочка, я тебе дома скажу, где твоя мама.
Дорога от федеральной трассы уходила к таёжному поселку и была усыпана «лунными кратерами» до того обильно, что на новых иномарках ездить тут невозможно. На панели управления выскакивает табличка: «Нет дороги», и двигатель самопроизвольно глохнет. Чертыхнешься, запустишь снова, двинешься вперед, но через десяток ямин такая же петрушка. У маршрутной «газели», на которой ходил по этой «лунной» поверхности молодой и гордый своей внешней привлекательностью Иван Брюквин – такого свойства нет, и, собирая всех чертей и леших, водитель вынужденно давил «кратеры» колесами со скоростью атлета спортивной ходьбы. И так все тридцать километров, пока не упирался в заброшенный богом и людьми некогда оживлённый поселок лесорубов, рыбаков и охотников.
Раздражение от такой тряски разрасталось. Сначала настроение сглаживало созерцание чистой сосновой тайги, тянущейся вдоль дороги словно тоннель, закрывая макушками небо, создавая идиллию сказки. Попадались опушки и редколесье с вековыми соснами в два-три обхвата с постелью мха, на которой прорва маслят, белянок, боровиков; то вдруг набегали заросли черники, неохватные глазом ковры брусничника, цветущего в июне, а в августе-сентябре обильно отливая рубиновым блеском царь-ягоды; на вырубках поднималась берёза, тополь, осина с ольхой и, конечно, молодь сосняка. Тут богато можно взять лисичек, обабок, тут заросли калины, боярышника и черемухи, где охотно кормятся рябчики, дрозды, свиристели, табуны куропаток, а то и глухари. Природное приволье нравилось Ивану, вызывало интерес добытчика дикоросов, каким бывал в детстве и юности. Но потом картинка примелькалась, посерела и выцвела в его глазах, словно плохо пропечатанная фотография.
Дорогу после развала Союза никто мостить не собирался. Посёлок тяжело, со скандалами, нервными срывами вымирал от безработицы: все бывшие доходные промыслы рухнули, как карточный домик. Люди с лаем на правительство бросали добротные дома, уезжали в город в поисках лучшей доли с надеждой на лучшие времена, когда можно будет усадьбы использовать вместо дач. И стояло осиротевшее жилье с заколоченными окнами и воротами, с заросшими бурьяном огородами, на которых в трудные годы брали второй хлеб – картофель с избытком и с голоду не пухли. Он годился не только человеку, но скоту и птице, а это добротный харч и сторонние деньги.
Отменить маршрут под оком депутатов власть не решалась, хотя ездили туда и сюда, что называется, три калеки за неделю, считая, что маршрут хоть как-то теплит умирающую жизнь в деревне. Брюквин дважды восставал против своего туда хождения, но начальство парка с ватой в ушах его не слышало. Иван, пожалуй, настоял бы на своём, вплоть до увольнения, но закипевшие страсти остудило знакомство с местным рыбаком. Это был крепкий заматерелый мужик, обутый в закатанные болотные сапоги, одет в крепкие однотонные штаны и штормовку. На голове у него сидел берет с кисточкой, под ним воронёная чёлка, такого же цвета казачьи обвислые усы. Он подсыпался к Ивану в салон июньским вечером, когда парень расстелил спальный мешок в проходе между кресел автобуса, собираясь на ночлег.