Владимир Набоков – Скитальцы. Пьесы 1918–1924 (страница 3)

             Да, страшен он, безбожен, нерадив…              Ох, Стречер, друг, я тоже с ним встречался!              Сам посуди; случилось это так:              я возвращался с ярмарки, и лесом              поехал я, – сопутствуемый бесом              невидимым. Доверчивый простак,              я песенку мурлыкал. Под узорной              листвой дубов луна лежала черной              и серебристой шашечницей. Вдруг              он выскочил из лиственного мрака              и – на меня!                                        Ой, грех, – мой бедный друг!              Не грех, а срам! Как битая собака,              я стал юлить (я, видишь ли, кошель              червонцев вез) и выюлил пощаду…              «Кабатчик, шут, – воскликнул он, – порадуй              побасенкой – веселою, как хмель,              бесстыдною, как тысяча и десять              нагих блудниц, да сочною, как гусь              рождественский! Потешь меня, не трусь,              ведь все равно потом тебя повесить              придется мне». Но худо я шутил…              «Слезай с коня», – мучитель мой промолвил.              Я плакать стал; сказал, что я, Джон Колвил, —              пес, раб его; над страхом распустил              атласный парус лести; побожился,              что в жизни я не видел жирных дней;              упомянул о Сильвии моей              беспомощной, – и вдруг злодей смягчился:              «Я, – говорит, – прощу тебя, прощу              за имя сладкозвучное, которым              ты назвал дочь; но, помни, – с договором!              Лишь верю я вот этому пращу              носатому, с комком сопли свинцовой              в ноздре стальной – всегда чихнуть готовой              и тьму прожечь мокротой роковой…              Но так и быть: поверю и горгоне,              уродливо застывшей предо мной.              Вот договор: в час бури иль погони              пускай найду в твоем трактире «Пса              Пурпурного» приют ненарушимый,              бесплатный кров: я часто крался мимо,              хохочущие слышал голоса,              завидовал… Ну что же, ты согласен?»              Он отдал мне червонцы, и бесстрастен              был вид его. Но странно: теплоту              и жажду теплоты – я, пес трусливый,              почуял в нем, как чуешь в день тоскливый              стон журавлей, в туманах на лету              рыдающих… С тех пор раз восемь в месяц              приходит он спокойно в мой кабак,              как лошадь пьет, грозит меня повесить              иль Сильвию, шутя, вгоняет в мак.

Входит Сильвия.

             Вот и она. Ты побеседуй, Стречер,              а у меня есть дело… (Уходит в боковую дверь.)                                                     Добрый вечер,              медлительная Сильвия; я рад,              что здесь, опять, склоняюсь неумело              перед тобой; что ты похорошела;              что темные глаза твои горят,              лучистого исполнены привета,              прекрасные, как солнечная ночь, —              когда б Господь дозволил чудо это…