в деревне старец, – видно, издалека.
Он имени не помнил своего,
на все вопросы робко улыбался…
Его сюда Джульетта привела.
Мы накормили, напоили старца;
он ворковал, облизывался, жмурясь,
мне руку мял с блаженною ужимкой, —
а толку никакого: видно, разум
в нем облысел… Его мы у себя
оставили, – Джульетта упросила…
И то сказать: он неженка, сластена…
Недешево обходится он нам.
Не надо, муж, – он – старенький…
Да что же, —
я ничего… так – к слову… Пейте, сударь!
Спасибо, пью; спасибо… Впрочем, скоро
домой пора… Вот дождь… Земля‐то ваша
задышит!
Слава Богу! Только это
одна игра – не дождь. Глядите, солнце
уж сквозь него проблескивает… эх!..
Дым золотой… Как славно!
Вот вы, сударь,
любуетесь, – а нам‐то каково?
Ведь мы – земля. Все думы наши – думы
самой земли… Мы чувствуем, не глядя,
как набухает семя в борозде,
как тяжелеет плод… Когда от зноя
земля горит и трескается, —
так же у нас ладони трескаются, сударь!
А дождь пойдет – мы слушаем тревожно —
и молим про себя: «Шум, свежий шум,
не перейди в постукиванье града!..»
И если этот прыгающий стук
об наши подоконники раздастся, —
тогда, тогда мы затыкаем уши,
лицо в подушки прячем, – словно трусы
при перестрелке дальней! Да – немало
у нас тревог… Недавно вот, – на груше
червь завелся – большущий, в бородавках,
зеленый чорт! А то – холодной сыпью
тля облепит молоденькую ветвь…
Вот и крутись!
Зато какая гордость
для вас, какая радость, – получать
румяное, душистое спасибо
деревьев ваших!
Дедушка – вот тоже —
прилежно ждет каких‐то откровений,
прикладывая ухо то к коре,
то к лепестку… Мне кажется, – он верит,
что души мертвых в лилиях, в черешнях
потом живут.
Не прочь я был бы с ним
потолковать… люблю я этих нежных
юродивых…
Как погляжу на вас —
мне ваших лет не высчитать. Как будто
не молоды, а вместе с тем… не знаю…
А ну прикиньте, угадайте.
Мирно
вы прожили, должно быть. Ни морщинки
на вашем лбу…
Какое – мирно!
(Смеется.)
