Владимир Мороз – Ванильный альбом. II (страница 8)

– Эх, сколько я в молодости камней уложил по всей Москве, и не сосчитать, – вздохнул Василий, обернувшись к попутчикам. – Тяжёлая, работа, скажу я вам, братцы. Всяко не легче нашей.

Машина, плавно покачиваясь, быстро катилась вперёд. За окном мелькали покосившиеся деревенские дома, засеянные поля, широкие леса, подступающие прямо к обочине.

– Василий Михайлович, говорят, у тебя недавно юбилей был? – спросил кто-то из сидевших сзади.

– Да, – довольно улыбнулся тот, – десять тысяч.

– Ого! Ну ты даёшь! – уважительно закивали молодые члены бригады. – Этак тебя никто не догонит.

– Мы с Петей Магго почти на равных шли, – зевнул Василий. – Теперь, видимо, конкурентов долго не будет.

К обеду откомандированная бригада прибыла в город и заселилась в ведомственной гостинице. Вкусно пообедав в ресторане, Василий оставил сотрудников отдыхать, а сам поехал на объект, который в это время располагался в здании бывшей тверской гимназии. Здесь группе предстояло провести не один день.

Предъявив документы, он спокойно прошёл в кабинет к начальнику. Тот, ожидавший гостей ещё с утра, приказал секретарше принести конфеты и коньяк.

– По чуть-чуть, за знакомство, – сказал, заметив взметнувшуюся бровь Василия.

– Скажи ей, Дмитрий Степанович, пусть лучше чай принесёт, некогда алкоголем баловаться, – буркнул тот, потребовав документы, касающиеся будущей работы.

– Понял, – кивнул хозяин кабинета и вызвал помощника, который вернулся через пять минут, держа в руках толстые папки.

– Что там у нас? – Василий сел за стол, внимательно посмотрел бумаги.

– На сегодняшний день числится шесть тысяч триста одиннадцать, – причмокнул Дмитрий. – За сколько управимся, Василий Михайлович?

Тот на минуту задумался, что-то подсчитывая в голове, затем ответил:

– Ну, думаю, понадобится меньше месяца. С тебя побольше водки, чтобы руки не дрожали. Ясно? – подмигнул стоящему навытяжку капитану. – И закажи нам по пять пузырьков одеколона – после работы надо запах сбить.

– С этим не беспокойся, Василий Михайлович, и водочка, и закусочка, а если надо, и бабёнка найдётся.

– Это потом, как работу сделаем, – отмахнулся Вася, поднимаясь со стула. – Пойдём, место покажешь, надо понять, как действовать придётся.

– А сколько лопат заказывать? Копать-то много надо?

– Вот чудак-человек, – снисходительно хмыкнул Василий, – у меня в штате пара экскаваторщиков есть. Ты договорись с мехдвором, чтобы выделили одну машину без водителя, сегодня заберём и отправим под Медное, пусть начинает рыть. Как закончим, вернём в целостности и сохранности.

– Кстати, Василий Михайлович, у меня для тебя сюрприз. – Дмитрий хитро улыбнулся и вытащил из ящика стола толстую книгу по коневодству. – Сорока на хвосте принесла, что ты лошадок любишь, – сказал он, протягивая презент московскому гостю.

– Вот спасибо, будет чем заняться на перерыве, – довольно улыбнулся тот.

Поздно вечером вся бригада была в сборе, выстроившись во внутреннем дворе. После небольшого совещания, переодевшись, сотрудники курили во дворе, ожидая выхода своего начальника. Тот появился буквально через пару минут. Широкая коричневая кожаная кепка, такого же материала плащ до пола, длинные перчатки выше локтя – от одного вида этой мрачной фигуры леденело сердце.

– Ну, давайте начнём. – Василий проверил магазин пистолета. – Через пять минут вводите первого. Напоминаю, когда будете стрелять, бейте в шею по косой вверх, чтобы пуля вышла через глаз или рот – так меньше крови будет. Сегодня у нас три сотни по плану, поэтому отдыхать не придётся. Быстренько получаем вальтеры – и в подвал, работа не ждёт.

Майор госбезопасности Василий Михайлович Блохин приступил к очередному заданию. Предстояло расстрелять всех польских офицеров Осташковского лагеря, который находился в древнем монастыре Нилова пустынь на одном из островов озера Селигер. Вина этих людей была лишь в том, что осенью 1939 года они предпочли советский плен немецкому…

За выполнение данной операции Блохин получил орден Красного Знамени и солидную денежную премию. Через несколько лет он стал генералом, продолжая заниматься «любимым» делом и прожив полную жизнь в почёте и уважении. По воле судьбы похоронен на Донском кладбище Москвы, где в безвестных ямах закопаны останки многих тысяч его жертв.

В 2016 году межведомственная комиссия по защите государственной тайны отказалась рассекретить сведения о работе спецслужб за тот период.

Время перевёртышей

Казалось, ещё чуть-чуть и придёт она – эра Милосердия. Но взамен, закрывая глаза и разум, наступила эра Предательства.

Люди, не знавшие свободы, не построившие счастья в отдельной стране, я уж молчу про собственную семью, с лёгкостью принялись предавать договора, идеалы, друзей, детей, будущее, память поколений. Ради чего? Кто-то может объяснить конкретный итог? Вернуться в прошлое? К вкусному пломбиру? Но в довесок к нему идут и другие прелести: лагеря, ночные расстрелы, запах гнилого лука в пустых овощных магазинах, драки за синие куриные тушки, круглосуточный страх и боязнь открытой улыбки.

Вы скажете, этого не будет? Будет! Доносы тридцатых годов писал не Сталин, их писали советские граждане. Друзья, соседи, коллеги, родственники. Какие гарантии, что лично вы с вашей семьёй там не окажетесь? «Товарищ Сталин, произошла чудовищная ошибка»…

Клеймим других людей. «Национал-предатель, пятая колонна». Эти слова достались нам в качестве трофеев над фашистами, но не были преданы анафеме и плотно вошли в лексикон последних лет. Они ещё послужат государству, как и станки, вывезенные из Германии в победном сорок пятом.

Интересно наблюдать, как, стоя в церкви, люди неистово крестятся, а уже через полчаса со счастливыми улыбками радуются продвижению войск, новым трупам, смерти. Как одновременно уживаются в человеке желание попасть в рай и служба сатане?

Но самым гнусным враньём будет фраза «Мы не знали». В век интернета, связи, спутникового телевидения, соцсетей «не знать» – это сидеть в пещерном веке. Вот «не хотеть знать» – это совсем другое. Это страх, боязнь, слепая вера потоку пропаганды. То есть то, что лишает людей человечности, сострадания, способности любить и переживать, превращая в бессловесное стадо.

«Всё проходит», – сказал мудрый Соломон. Конечно, и это пройдёт.

И тогда наступит оно: время перевёртышей.

Мама

Новенькое маршрутное такси, скрипнув тормозами и подняв небольшое облачко пыли, остановилось на узкой деревенской улочке. Крепкого телосложения невысокий мужчина с лёгкой проседью на русых висках кивнул на прощание водителю и упругой пружинящей походкой, забросив спортивную сумку на плечо, направился к небольшому деревянному домику, утопающему в зелени густого сада.

Каждый раз, приезжая сюда, он чувствовал подъём сил всего лишь от одного прикосновения к тому месту, где прошло детство, где ждали папа с мамой. Даже в самые худшие периоды жизни родная земля волшебным образом излечивала от всех болячек, снимала любые проблемы. А воздух… казалось, им невозможно было надышаться. Чистый, свежий, пропитанный ароматами трав, деревьев, солнца и ветра, он пьянил крепче вина, заставляя душу трепетать от счастья.

Улыбаясь от предстоящей встречи с родителями, мужчина открыл защёлку калитки и вошёл в чистый ухоженный дворик. Пройдя по дорожке, с обеих сторон которой разноцветным ковром стелились многочисленные цветы, поднялся на крыльцо.

– Мама! – крикнул негромко, чтобы случайно не потревожить хозяйку. – Это я!

Услышав неспешные шаги, мужчина ещё больше расцвёл в улыбке, предвкушая, как обнимет и поцелует любимую мать. К сожалению, в последний месяц было очень много работы и вырваться к старикам не получалось. Но сейчас всё позади, начальство наградило грамотой и даже разрешило взять недельку на отдых для восстановления сил.

Тихонько скрипнула дверь, и на пороге показалась пожилая женщина, поправляя наброшенный на голову чёрный платок, из-под которого то и дело выпадали тонкие пряди седых волос.

– Здравствуй, Иван, – подняв голову, поздоровалась голосом, лишённым всяких эмоций.

Мужчина вздрогнул, мать никогда не называла его так, предпочитая ласковые «Ванечка» или «Ванюшка». И ещё этот взгляд, в нём было столько страданий, что Иван поначалу опешил, не зная, как себя вести.

– Мама, что случилось? Заболела? – засуетился он. – Давай вызову «скорую», поедем в больницу. Или с папой что-то не так?

– Нет. Это с тобой что-то произошло, – сухо сказала Прасковья, мёртвыми глазами глядя сквозь сына. – Я видела по телевизору, как ты со всей силы резиновой дубинкой бил лежавшего на земле худенького мальчика в белой футболке и красных шортах. У тебя на голове были шлем и маска, но какая мать не узнает собственного сына.

– Брось, мама, – поморщился Иван, – это моя работа.

– Работа? – Прасковья нервно дёрнула головой. – Бить безоружных людей? Сынок! Разве я так тебя воспитывала?

– Ты внушала, что мне нужно быть защитником своей Родины, – резко сказал мужчина, сбросив сумку с плеча, – что я и делаю вот уже два десятка лет.

Не обращая внимания на слова сына, Прасковья продолжила:

– Две недели назад Петю Яковлева похоронили. Одноклассник твой. Вы ж с ним в детстве были не разлей вода. На митинг пошёл. Ты или твои солдаты избили его так, что хоронили в закрытом гробу. Даже открывать побоялись. Матрёна говорила, что живого места не было, всё тело чёрно-синее, голова проломлена. А в соседней Берёзовке твои подчинённые над девочкой издевались. Теперь у неё никогда не будет детей. Молоденькая совсем, недавно институт окончила, только-только учителем устроилась в школу. Врачи с того света вытащили, несколько операций сделали. Мать переживает, что дитёнок руки на себя наложит после пережитого. Днюет и ночует в палате, боится даже на минутку одну оставлять.