Владимир Мороз – Ванильный альбом. II (страница 9)

Прасковья спустилась с крыльца, села на скамейку, стоящую около старого дома, построенного мужем сразу после свадьбы. Ох, как же давно это было! Ванечка вырос в этих стенах, пахнущих сосновой смолой и деревенским уютом. Здесь она читала ему сказки и пела колыбельные, не спала ночами, когда сын болел. Здесь же переживала за неудачи Ванюши и радовалась его победам. Однако время неумолимо, и наступила пора, когда повзрослевший ребёнок упорхнул из родительского гнёзда, чтобы где-то в далёком городе свить своё. А матери оставалось только ждать его приезда или хотя бы короткого звонка. И когда на свет появился внук, счастью Прасковьи не было предела. Маленькая копия Ваньки каждое лето приезжала к бабушке, согревая душу, заставляя заново переживать те приятные моменты, которые были связаны с маленьким сыном. Но сейчас всё как будто провалилось в тёмную дыру, словно кто-то вырвал сердце и перевернул память, украв всё хорошее, что было прежде.

– Мама, – Иван присел рядом, – у меня в подчинении элитный батальон специального назначения. Нас учат не допускать беспорядков на улицах.

– Люди мирно шли, никого не трогали. Безоружные. О каких беспорядках ты говоришь? Даже если бы шумели, то разве можно стрелять в них? Бросать гранаты, калечить, избивать до смерти?

– Зато в следующий раз умнее будут, не поведутся на пустые крики заграничных наймитов.

– Сынок! – Прасковья с удивлением посмотрела на Ивана, словно видела его первый раз. – Что такое говоришь? Мы с отцом приезжали в училище, когда ты давал присягу. Вспомни, как клялся служить народу. Как у тебя рука поднялась – предать его? Ведь я – народ. И отец твой, соседи, односельчане – тоже народ. Ты не против мальчишки в шортиках оружие поднял, а против нас всех. Если бы я в тот день поехала в город, ты бы и меня избил?

– Ну, скажешь ещё, – отмахнулся Иван, – у нас был приказ жёстко пресекать любые акции протеста.

– Видела, как вы это делали, – горестно качнула головой Прасковья, – и впервые в жизни пожалела, что ты мой сын.

– Я на государственной службе!

– А кому ты служишь, сынок? Подумай об этом. Помнишь, мы с отцом крестили тебя в церкви? Ты тогда был пионером, и я просила, чтобы случайно не проговорился. Рассказывала про Христа, как он пострадал за людей, и ты хотел быть похожим на него. Что произошло, сынок? Когда сатана украл твою душу? Чем он тебя купил? Служебной квартирой? Медальками, званиями? Когда ты перестал быть человеком?

– Всё, проехали. – Иван нервно подскочил, прошёлся взад-вперёд. – Где отец?

– В лес пошёл, за грибами.

– Так вроде сейчас сухо, – усмехнулся мужчина, – дождей почти месяц не было.

– Наверное, захотел побыть один. После тех кадров односельчане перестали даже здороваться с нами. Как увидят, переходят на другую сторону улицы или отворачиваются, даже соседи. Ещё неделю назад Михась во всех посиделках участвовал, постоянно люди за советом приходили. А сейчас – будто прокажённый ходит, все сторонятся. Вот и переживает. Поэтому лучше езжай обратно в город, не хочу, чтобы он ещё больше нервничал. Хватает того, что давление скачет, таблетки горстями пьёт. Я сама вторую неделю никуда не выхожу, стыдно людям в глаза смотреть. Когда Петю хоронили, Матрёна на меня так смотрела, будто это я его замордовала.

Иван снова уселся около матери:

– Давай помогу по хозяйству, вечером соберёмся за столом, поговорим, а завтра тогда уж уеду, раз здесь мне не рады.

– Сами справимся. – Женщина помолчала, не решаясь сказать вымученное ночами решение. Затем кивнула головой, указывая на дорожку, ведущую из двора. – Нет у тебя здесь больше дома. И не надо приезжать. Никогда.

– Ну как так? – вспыхнул мужчина. – Давай нормально поговорим!

– Уходи, сынок. – Прасковья подняла глаза, тяжело вздохнула. – Уходи.

– Мама, я… – попытался ещё что-то сказать сын.

Но женщина указала рукой на калитку:

– Уходи!

Иван поднялся, молча развёл руками и, подхватив сумку, твёрдым шагом направился на выход. Когда он исчез за забором, Прасковья уголком платка вытерла набежавшую слезу. Ослабленная от разговора, исчерпав уверенную силу, откинулась на спинку скамейки, закрыла глаза. И тотчас же в голове, словно ураган, промелькнули воспоминания, заставив сердце биться от боли.

Сколько ей тогда было – три годика? Маленькая девочка, появившаяся на свет незадолго до войны в обычной белорусской деревне, она хорошо запомнила тот весенний день 1943 года, когда полицаи, прибывшие из соседнего гарнизона, схватили несколько человек, среди которых был её отец.

И никак не вытравить из памяти взгляд Васьки Доброхвалова, молодого парня с белой повязкой на рукаве, который избивал заложников. Вина этих людей была лишь в том, что они жили недалеко от того места, где накануне партизаны разгромили небольшой обоз с отобранными у жителей района продуктами.

Изгаляясь над беззащитными мужчинами, Васька что было силы лупил их деревянной дубиной, быстро вымокшей от крови. Прасковья видела, как он стоял над отцом и долго бил его по голове, по рукам, которыми тот пытался прикрыться. Она орала, плакала, рвалась из маминых рук, чтобы броситься и прикрыть собой полуживого папочку, но мать не давала это сделать, зажимая дочке рот. Иначе Васька в пылу азарта убил бы и её – ребёнка, ставшего в тот день сиротой…

Прасковья схватилась за сердце, пытаясь заглушить огонь, прожигающий его насквозь. Васька… Когда перепачканный кровью и песком отец перестал подавать признаки жизни, полицай под рыдания согнанной толпы и смех карателей прекратил махать своим оружием. Выпрямившись, он вытер рукавом испачканное красными брызгами лицо и взглядом героя окинул сельчан, на секунду задержавшись на девочке, к этому времени безвольно висевшей на маминых руках.

Точно такой же обезумевший от животного азарта взгляд убийцы Прасковья видела на телеэкране у сына. Всего несколько мгновений, но это было так ярко и сильно, что полночи тряслись руки. Муж отпаивал её, побелевшую, валерьянкой, а затем почти силой заставил выпить стакан самогона. Иначе от переживания можно было либо сойти с ума, либо умереть, не в силах второй раз пережить такую чудовищную внутреннюю боль.

После смерти отца Прасковья тяжело заболела – не могла справиться с увиденным. Непрекращающаяся боль преследовала её, не желая уходить и заставляя скрипеть зубами по ночам. Со временем матери удалось выходить девочку, бросившись на поклон к мудрым бабкам, которые готовили какие-то непонятные горькие отвары, клонившие в сон и приносившие короткое облегчение.

Уже повзрослев и выйдя замуж, Прасковья вдруг поняла, что не может иметь детей. Врачи разводили руками, брали кучу анализов, которые показывали, что девушка абсолютно здорова. Хорошо, что муж не бросил её тогда, прекрасно понимая, что продления рода не будет. Как мог поддерживал, возил по врачам, санаториям. И вот уже в зрелом возрасте произошло чудо. Прасковья забеременела и в положенный срок родила мальчика, которого назвала Иваном – в честь погибшего отца.

Сейчас, сидя на старой скамейке, она вновь ощутила ту самую боль, вынырнувшую из далёкого прошлого. Только на этот раз она была во много раз сильнее, ведь «Васькой» оказался её родной любимый сын.

Прасковья не рассказала мужу о приезжавшем Иване, не хотела волновать. Приготовив ужин, сама за стол не села, ушла прилечь за печку, сославшись на отсутствие аппетита.

Через три дня, не в силах справиться с переживаниями, Прасковья тихонько отошла в иной мир. Её похоронили на старом деревенском кладбище, среди огромных сосен, рядом со свежей могилой погибшего недавно Петра. О смерти матери Ивану решили не сообщать.

Весна

Яркое мартовское солнце спряталось за тёмно-серой тучей, и Андрей, одиноко сидящий на скамейке, поплотнее застегнул куртку, под которую стал проникать холод.

«Где её черти носят?» – раздражённо подумал он, взглянув на часы.

Девушка, свидание с которой было назначено в том же самом месте, где они впервые познакомились год назад, явно опаздывала. Андрей, привыкший к полному отсутствию пунктуальности у своей возлюбленной и обычно спокойно реагировавший на такие задержки, на этот раз нервничал. К разговору, который должен был сегодня произойти, он готовился целую неделю. Но мысли путались, скакали, словно необъезженные лошади, и молодой человек волновался, боясь, что потеряет нить беседы, не сможет выразить свои мысли так гладко, как хотелось.

Чтобы хоть как-то отвлечься, он принялся рассматривать прохожих, гуляющих по вычищенным тропинкам.

Вот не спеша продефилировала взрослая пара. На лице высокого мужчины, которого под ручку держала женщина, красовались свежие шрамы. Видимо, недавно попал в передрягу.

Чуть позже недалеко остановились молодые парни:

– Антошенька, а давай сегодня закажем суши, – манерно произнёс один из них.

– Хорошо, Макс. Всё, как ты захочешь, – ответил второй, улыбаясь.

«Весна, весна, пора любви. Кого поймал, того, кхм, люби, – подумал Андрей, хмыкнув. – Даже у этих всё хорошо. Ну где же моя ненаглядная? Совсем окоченел!»

– Андрюша, извини, маникюрша два раза мне ноготь переделывала, поэтому задержалась, – спешившая к скамейке миловидная девушка ещё издали принялась оправдываться.

– Уф, дождался! – Молодой человек вскочил, позабыв все приготовленные слова. Подскочив к возлюбленной, он обнял её, нежно поцеловал в сладкие, пахнущие цветами губы. – Настюша, а давай мы к твоему голубому браслетику добавим золотое обручальное колечко. Я так устал не видеть тебя каждый день! Выйдешь за меня?