Владимир Мишин – Поле битвы (страница 8)

Но, видно, счастливую черепановскую звезду закрыло в тот день тёмное облако. И беглый полковник ГРУ, словно наивный школяр, свернул с пути истинного, знаниями и опытом военного разведчика предписанного, и подошёл к справочному киоску, стоявшему близ выхода с платформы, чтобы узнать об автобусах, идущих в Сальяны. Узнал, поблагодарил симпатичную женщину, подробно рассказавшую ему, как, на чём и откуда он мог бы доехать до «сальянских родственников», и, довольный, зашагал к выходу.

И ведь ушёл бы, растворился в миллионном Баку Черепан, если бы на вокзалах СССР во всех кассах и киосках билеты, информацию, пиво, соки, воды, пирожки и конфеты не продавали гражданам доверенные лица КГБ. Даже носильщики, даже привокзальные гетеры и те были доверенными, в меру наблюдательности и сообразительности помогавшими чекистам (а куда денешься, если обязательство взято стучать-сообщать?!) отлавливать наркокурьеров и контрабандистов. И, конечно, всех разыскиваемых на территории СССР «компетентными органами» лиц, будь то матёрые уголовники или беглые полковники ГРУ. Многого от этих «стучал» и не требовалось: лишь заметить персону – подозрительную или похожую на разыскиваемую личность – и сообщить, кому следует.

Сотрудница справочной так и поступила. Приказали ей «обращать внимание» на всех подозрительных, спрашивавших о путях-дорожках на юг – она и обратила его на потрёпанного мужичонку с жалостливыми глазками. А как не обратить, если никто у доверенной после «постановки задачи» (уж пятая неделя тому началась!) южным направлением не интересовался, а получить благодарность от компетентных органов, особость свою доказать, ой как хотелось! Поэтому, как спросил её мужичонка потёртый о Сальянах – обрадовалась и дала сигнал «органам» – выставила в окне справочной мало кому интересный журнал «Советские профсоюзы».

А рядом скучал майор Бабаев из 2-го – контрразведывательного – отдела КГБ Азербайджана. Подустал майор за недели вокзальных дежурств, опостылели ему эти бдения пустые, покоя хотел дачного, чаю, долмы, бриза вечернего, глади морской, ан нет, вновь сличай парадный глянец предателя с сотнями приезжих лиц. «Других фотографий Черепана на Лубянке не нашлось, вот и разослали эту, никчёмную! Предатель – не дурак, наверняка образ сменил. А какой у него ныне камуфляж, один Аллах знает!» – раздражённо думал майор, злясь на ленивые стрелки часов, на безжалостное солнце, на резкий, идущий от шпал, запах креозота, на мозоли, за дни тревоги на ступнях натёртые, на прилипшую к взмокшей спине рубашку. От сигнала, выставленного – впервые за месяц! – доверенным лицом, вздрогнул чекист Бабаев, затылком отяжелел – и, хватая ртом воздух горячий, рванулся к киоску.

– Вон он, вон, заика ваш хромой, с чемоданчиком, в зал ожидания идёт! – горячо зашептало майору доверенное, слегка испуганное, но не лишённое приятных мыслей о возможном поощрении, лицо.

После долгого ожидания сходящего с поезда Москва-Баку беглого полковника плохо выбритый, по всему видно, затюканный жизнью мужичонка для уставшего от оперативных бдений майора Бабаева был, скорее, некой учебной игрушкой, помогающей скрасить серую затёртость «боевых дежурств», чем реальным противником, которого, в соответствии с циркуляром Центра, надо было «взять живым или мёртвым». Поэтому первая реакция майора была очевидной, инструкциями предписанной: раз гражданин интересуется направлением, ведущим к советско-иранской границе, он подозрителен. А раз подозрителен, персону потёртую надо задержать и личность её установить. Вторая реакция майора была по-житейски мудрой: персона подозрительная, распрями она спину сгорбленную да разведи плечи поникшие, станет подобна боксёру-тяжеловесу – в одиночку к такому, не исключено, уголовнику вооружённому («На Черепана, жаль, не тянет, не тянет!»), лучше не подходить. «Осторожность – мать мудрости», – скользя взглядом по платформе и сокрушаясь, что рядом, как назло, никого из своих, вспомнил майор Бабаев веский, разрешающий все сомнения, крылатый аргумент. «И даже синие рубашки милиционеров исчезли, растворились в толпе с поезда сошедших и лиц, их встречавших. Хотя пять минут назад мелькали туда-сюда, туда-сюда! И ведь не крикнешь, руками не замашешь, на помощь не позовёшь!» – сокрушался майор, лавируя следом за подозрительной персоной сначала по платформе, потом под вокзальными сводами, цепляясь взглядом то за плащик колоритный, то выискивая в броуновском вокзальном движении пассажиров и встречавших-провожавших фигуры своих. Эх, и обидно: подозрительный уже у выхода на площадь привокзальную, а свои – где угодно, только не там, где надо!

И тут удача послала майору Бабаеву двух солдат, отправлявшихся в краткосрочный отпуск и ожидавших в прохладном сумраке вокзала своего поезда. Кинулся майор к бойцам-молодцам, показал удостоверение служебное и быстро, шепотком нервным, сформулировал «боевую задачу»…

Глава 8. «Инструкции выше закона!»

Эх, и хорошо было у Черепана на душе, когда хромал он неторопливо в сумраке вокзальном по лучу солнечному, пылинками, в эфире кувыркавшимися, отмеченному, навстречу свету, свободе, явке сальянской да счёту банковскому, закордонному, от гонораров цэрэушных распухшему. И вдруг на пути черепановском к Эдему заокеанскому из ниоткуда возникли два солдатика. Лихо заломили мальчонки безусые полковнику руки за спину, а усатый тип в цивильном пиджаке, рядом со служивыми оказавшийся, радостно начал потирать ручки – ещё немного, и дым от тех ладошек пойдёт. Потом подхватил тип с вокзальных плит отлетевший «в ходе операции» черепановский чемоданишко, солдатикам приказал «вести задержанного в опорный пункт», а народу любопытному, мигом собравшемуся на ристалище поглазеть, строго внушил:

– Расходимся, товарищи, расходимся!

Привели-притащили служивые Черепана, словно взрывом контуженного, волю к сопротивлению утратившего, в какой-то угол привокзальный, на стул скрипучий усадили. «Отделение наружки гэбистской – всё, взяли меня чекисты…» – обречённо мелькнуло у беглеца, в левом боку зачастило, жутко прерывая бег в пустоте аритмических ям, а в голове, вмиг обручем стальным сдавленной, мыслишки жалкие: «Как же так, как, как такое могло случиться?! Не должно было этого быть, не должно!»

Тип усатый Черепана обыскал («Быстро, ловко – профессионал…» – механически отметил полковник), открыл чемоданишко, вещички перебрал, поморщился на убогость содержимого. Понюхал пузырёк стеклянный, из-под таблеток (прежде не лекарства в нём, стерильном, были, а линзы контактные в растворе специальном плескались – Черепан их на подъезде к Баку по назначению использовал), хлопнул крышкой дерматиновой и в кресло руководящее уселся. Повертел в руках паспорт, пролистал, кинул взгляд на Черепана – растерянного, дрожащего, лицо гримаской перекошено: конечно, не Ильич после третьего инсульта, но очень похоже. Поморщился, вопросы стандартные задавать стал: кто, да откуда, куда, да зачем?

Пока обыскивали, чемодан изучали да паспорт вертели, смог Черепан чувства ненужные, вредные, сводящиеся к фразе пустой: «Дурак, подставился – глупо, бездарно!», придавить. Смог волю, мгновение назад, казалось, навсегда утраченную, мобилизовать («Выбора нет, у последней черты я… кролик, в угол загнанный, и тот страшнее волка… а я не кролик, нет, не кролик!»), ум изощрённый остудить да поразмыслить, как правильно дальше себя вести. «Паспорт у меня чистый… деньжат немного… легенда правдоподобная… на беглого полковника ГРУ не очень-то и похож… дактилоскопия – так нет у них ни в Москве, ни здесь пальчиков гражданина Черепана – сличать не с чем… для опознания борт из Москвы с коллегами из 6-го присылать – основания нужны веские, факты бесспорные… а бесспорный только один – микроплёнка, в ремне схороненная… чтоб найти её – поиск нужен целевой… если повезёт – сделай, Боже, чтобы повезло! – могут ошибиться гэбисты бакинские – и отпустить…» – мысль эта силы душевные Черепану вернула и надежду дала. Робкую, слабую – но надежду.

На вопросы усатого Черепан стал отвечать, следуя плану запасному. В Дорохово казалось: запасной – на крайний случай, до которого судьба не доведёт. Ан нет, довела, коварная! «Ничего, ничего, прорвёмся! Теперь я – трудяга и фронтовик, герой войны, врагом контуженный. Обидеть такого человека чекистам после съезда исторического37, культ личности осудившего – кощунство, возрождённый сталинизм и верный путь к отставке! Одна печаль – не довёл запасной до совершенства, все силы, время и вдохновение вложил в Квазимодо – на три дня в вагоне образ пригодился, а теперь, когда на кону жизнь, защищает меня не лицедейство, репетициями отточенное, а чистая импровизация», – оценил «позицию на доске шахматной» Черепан. И потянул на себя инициативу – начал гамбит. Задёргал головой, театрально ударил себя в грудь, заговорил с обидой гневной – как честный, незапятнанный, непонятно за что «органами задержанный» гражданин СССР:

– Я – рабочий человек! Я воевал! Я кровь за Родину проливал!

И для доходчивости – прямым текстом:

– Контуженный я фашистом! А вы меня как врага народа! Опозорили прилюдно фронтовика! Не стыдно?!

Для достоверности образа фразы щедро корявил («Тонкое, оказывается, искусство – ломать великий и могучий кувалдой косноязычия!»), челюсти заиканием выворачивал, глаза страшно пучил, ещё немного – и инсульт!