Владимир Мишин – Поле битвы (страница 10)

Когда подвели Черепана к высокой, почти под потолок пятиметровый, тёмной, тяжёлой, древней, из крепкого дерева, с накладками фигуристыми двустворчатой двери в «предбанник» кабинета председательского, к встрече с генералом был он готов. Створы мрачные тут же раскрылись, и завели беглого полковника в комнату дежурного.

Черепан, и после пленения не утративший интереса профессионального к делам да местам тайным, отметил в памяти дежурного капитана («На входе в Комитет да здесь, в приёмной, дежурные гэбисты в форме военной, все остальные – в гражданском»), сидевшего за столом напротив входной двери. Рядом с дежурным – пульт, огоньками мигающий. «Селектор внутренней связи, спецсвязь, аппарат ВЧ-связи с Москвой», – машинально отметил Черепан. Справа – комната отдыха для дежурных, из неё вышел второй капитан, в руке стакан с чаем: отхлебнул, с любопытством, словно Чудо-юдо заморское, оглядел Черепана с ног до головы.

Черепан сглотнул слюну густую, парировал: взглядом хмурым, исподлобья, прошёлся по капитанам, скулы заиканием выворачивая, гневно изрёк:

– Хорошо устроились, как на курорте – и шпионов ловить не надо!

Капитаны переглянулись, майор Бабаев поморщился, потянул Черепана налево – к тёмного дерева шкафам во всю стену. К ним подошёл и дежурный, распахнул створки, шагнул, словно фокусник цирковой, внутрь – и растворил тайную дверь в кабинет председательский.

Следом, сорвав с головы «гостя» кепку, завели и Черепана, продолжавшего играть роль «человечка из народа», случайно, по ошибке, попавшего под горячую руку органов, но истово верящего в мудрость партии и в идеалы революции. А если и есть у «гегемона» сомнения, что чекисты скоро во всём разберутся и с извинениями отпустят «фашистом контуженного героя войны» восвояси, то вы уж, товарищи гэбисты, постарайтесь их развеять! И поскорее! А не то вам же хуже будет!

– Аккуратнее, и кепку не забудьте вернуть! Я свои права знаю! Я в Москву, в ЦК напишу! Всё, как есть, про ваш произвол донесу! – выдал Черепан «глас народа», взглядом боковым приметив, как «на письмо вождю» прикусил губу усатый, как ослабла хватка капитана.

«Неопределённость – она страшит, уверенности в дне завтрашнем лишает! Карьеристы эти хреновы потому и дёрнулись, что письмо от работяги простого в Кремле могут выкинуть сразу, а могут, если кому-то очень надо, и „в дело пустить“ – вот она, неопределённость! Верным путём иду, верным! – радостно подумал Черепан. – Чекисты – люди, хорошо, при власти, при кормушках сытных устроившиеся. Значит, помнить должны, как персек их товарищей три года назад сотнями на улицу из кабинетов тёплых выгнал, работы лишил, семьи без пропитания оставил! Не об интересах государственных, о себе в первую голову подумают, инстинкту карьерному уступят – и отпустят!»

И, «прикупив» наглости («В ней сейчас моё спасение!»), завертел головой, рубанул «с пролетарской прямотой»:

– Красиво, богато! Как в музее!

И следом, «от лица трудящихся»:

– Больших денег, поди, вся эта роскошь барская стоит? Народных, трудовых, нами, рабочими да крестьянами, руками мозолистыми добытых!

Сказал с намёком – неприкрытым, злым: дескать, миллионы народные на вас государство тратит, сами тыщи получаете, а полезного для страны, для народа ни хрена не делаете! Какая, спрашивается, польза государству, что меня, фронтовика, честного рабочего человека, в контору свою на экскурсию привезли, вместо того чтобы шпионов ловить?!

По ещё более ослабевшей хватке капитанской, по облачку, лицо усача вокзального затемнившему, почувствовал Черепан: зацепили, остудили его слова гэбистов рядовых, теперь надо бить главного, в руках которого судьба его – председателя: «Только генерала лобовой демагогией не возьмёшь – с ним игра требуется тонкая».

И завертел головой Черепан, глазами выпученными оглядывая «хоромы генеральские», выискивая, на чём сыграть можно: «Кабинет как кабинет. У меня в той, другой, допровальной жизни, был не хуже: и стены в дубовой панели в человеческий рост, и на полу паркет янтарём отливает. Видно, и здесь, как у нас в ГРУ, мастикой натирают по субботним вечерам, чтобы к понедельнику запашок рассеялся и не дурманил высокое чело председателя, отягчённое думами о делах государственных». Глянул Черепан направо: два высоких окна, сдвинутые в стороны тяжёлые гардины и, чуть колышимые эфиром, лёгкие, тонкие, видно, всегда задёрнутые, «чтобы не подглядывали», шторы. «Если громко правду-матку резать, чьи-нибудь сторонние уши за окнами приоткрытыми да услышат – мелкий, но всё ж козырёк: при бедности моей и он сгодится», – решил Черепан. У стены – два книжных шкафа, за стёклами – «представительские» пээсэсные39 коричневые тома Ленина, тёмно-синие – Маркса-Энгельса, чёрные – Большой Советской Энциклопедии. «Не берёт председатель в руки основоположников, здесь до марксизма-ленинизма только уборщицы, пыль с фолиантов стирающие, добираются!» – испытывая от мыслей злых наслаждение странное, подумал Черепан, прикидывая, может, поклониться мудрости вождей мирового пролетариата, потрясти руками закованными, изречь гневное, на психику гэбистов давящее: «Вот, смотри, ум, честь и совесть40, опять пролетариат в цепях!»? Решил, что рисковать не стоит: ещё навесят на него ловкие чекисты «антисоветскую пропаганду» (они, умельцы, на это горазды!) и, «создав повод» для законного задержания, получат время для «глубокой проверки героя-фронтовика». Повернул голову налево, прошёлся взглядом по длинному столу для заседаний коллегии и совещаний. «Четырнадцать мягких стульев, массивное кресло председателя, по правую руку – бронзовый бюст Дзержинского – никуда от Феликса Железного не денешься», – мелькнуло у Черепана. На стене у стола заседаний – тёмные сдвинутые шторы. «За ними, должно быть, секретная карта Азербайджана с закрытыми объектами. Подробная карта, метра два на два», – отметил Черепан и облизнулся, словно кот на сметану. Под потолком – люстра бронзовая, антикварная. «Висит она в этом кабинете, наверное, ещё со времен Берии41», – предположил Черепан. И не ошибся – так оно и было: люстру ту, у купца бакинского конфискованную, вешали ещё при Лаврентии Павловиче, когда его на ЧК Азербайджана в 1921 году поставили заместителем председателя. А от дверей до стола начальственного – широкая красная ковровая дорожка, ступить на которую грубыми рабочими ботинками вмиг окрепшие руки капитана и усатого «фронтовику» не позволили – ещё запятнает обувкой пролетарской дорогой председательский интерьер.

Скользнул Черепан взглядом хмурым, обиженным, по хозяину кабинета, в руках которого сейчас свобода, а значит, и жизнь беглеца, отвесил полупоклон, головой дёрнул: глаза от линз устали, а чекисты пусть думают, что это контузия о себе знать даёт, процедил сквозь зубы жёлтые, в пионерлагере накуренные:

– Доброго здоровьица, начальник!

Сидел генерал в цивильном синем костюме, при галстуке, в кресле дубовом, спинка – до темени, за столом массивным, как и люстра, выбранным для кабинета лично Лаврентием Берия. На зелёном сукне – бронзовая лампа с зелёным колпаком, мраморный письменный прибор с двумя чернильницами и стаканом для ручек и цветных карандашей. Слева от генерала – приставной столик, на нём телефоны: аппараты прямой ВЧ-связи с председателем КГБ СССР и с первым секретарем ЦК Компартии Азербайджана. Ну и маленький бронзовый бюст – без пары-тройки Феликсов Эдмундовичей кабинет председателя был бы неполон. Равно как и без первого секретаря ЦК КПСС – щекастого, улыбчивого, в пиджаке светлом, четырьмя героическими Звёздами «прошитом», поверх головы председательской со стены в даль светлую прозорливо глядящего.

«Дзержинского использовать первым номером, а персека вторым – для туше победного! – решил Черепан. – Чистые руки, холодная голова, горячее сердце42 – пусть прикинет председатель, как его беззаконие с заветами Железного соотносится, и как, если герой-фронтовик точно расставит акценты в гласе народа, дуплетом обращённом в Комитет партийного контроля43 плюс лично первому секретарю ЦК, выдающемуся борцу со сталинизмом, изменится судьба генеральская!» Тешил, бодрил себя фантазиями Черепан, на спасение, как на чудо, надеялся.

Вперил председатель в типа задержанного взгляд грозный, пристальный, стал сличать парадное фото предателя, на столе лежащее, с явленной на суд генеральский пролетарской мордой.

Понял Черепан: вот он, не последний, но решительный бой, волю в кулак собрал, в Квазимодо хмуром («Поверь, поверь председатель: от контузии это, от контузии!»), отрепетированном утвердился. «Главное – взгляд: Энтони Куинн претензий за плагиат не предъявит! И ещё отметь, генерал: работяга перед тобой, конечно, простой, не шибко грамотный, но письмами, о попранных правде, справедливости, идеалах Октября вопиющими, может завалить и ЦК, и Лубянку, и газеты с журналами! Отметь и подумай: нужна тебе эта вакханалия эпистолярная?! Может, жизнь спокойная, устоявшаяся, лучше?»

Сличил председатель морду с глянцем и разочарованно подумал: нет, не тянет, совсем не тянет этот придурок, чем-то на Черепана похожий, а многим и нет, на беглого полковника ГРУ. А жаль!

А Черепан почуял: вон она, кульминация! И, скулы выворачивая, над фонетикой «великого и могучего» измываясь, зачастил: