Владимир Мишин – Поле битвы (страница 11)

– Начальник, мне бы на автобус… в Сальяны… друг у меня там жил… друг фронтовой… Муслим Ширалиев… в одном окопе, одной шинелькой… С сорок четвёртого, как ранило меня под Варшавой, не видал я Муслима… всё повидаться хотел, да не успел… не стало три года назад Муслима… вот еду могилке его поклониться… (Легенда хозяйская – не соврали же цэрэушники дотошные?!) Спутали меня с кем-то люди твои, начальник, замели по ошибке… теперь надо решать по Конституции, по закону! Ну и по совести коммунистической… как партия и выдающийся борец с культом личности указывают… как Феликс Эдмундович учил… (И поклончики, поклончики конвульсивные каждому бюстику!) Как оно там (глаза из орбит – работа памяти!) … у чекиста…

Усмехнулся председатель криво, легко подумал: «Какая, к чёрту, Конституция, какой закон, когда у КГБ инструкции свои, внутренние?! Персеку грозишься написать, чудила?! Так он год назад в Новочеркасске пролетариат пулемётами на путь истинный наставлял! И тебя, если надо, быстро наставим!», строго приказал:

– А разденьте-ка, ребята, «гостя» до пояса!

Знал председатель – из шифровки с Лубянки – про Черепана то, что подчинённые его не ведали: почку правую у полковника ГРУ пять лет назад удалили, после операции той знак хирургами на теле предателя оставлен верный, точный. О шраме том операм на время поисков Черепана знать было ни к чему – начали бы стараться, в вагонах да на вокзалах всем подозрительным спины заголять, народ духом тридцать седьмого года пугать. Лет пятнадцать назад – пожалуйста, какие проблемы, а сейчас лучше поостеречься, не перегибать на публике рвением служебным палку политическую. А в кабинете генеральском, без свидетелей, у единственного за месяц подозреваемого – можно и нужно! Если у типа шрам на боку – тогда наверняка Черепан, тогда – удача! Совпадение, что и у работяги с улицы, и у предателя, в розыске состоящего, на боку отметина хирургическая имеется, возможно, но маловероятно. Нет шрама – плохо: взяли простого советского труженика, перед которым придётся извиниться и отпустить с миром. Не в извинениях дело, а в удаче, которая улыбнётся – если улыбнётся – другому!

Был генерал мужчина представительный – рост метр восемьдесят пять, вес – центнер с четвертью, а голос – писклявый, некомандирский голос. Но это неважно, команда генеральская, пусть и писком щенячьим, дана – команда исполнена. Сорвали орлы с «гостя» опешившего, в ступор впавшего, говорливость вмиг утратившего, пиджачишко, задрали рубашонку ветхую… И – о счастье генеральское! – вот он, шрам, отметина операции урологической! А тут ещё глаз цыганистый вдруг засинел, и капитан с паркета подхватил нечто странное, для работяги контуженного чуждое – линзу контактную! Какие теперь сомнения – Черепан, он, сукин сын, он!

У председателя от удачи нежданной, чудом в кабинет генеральский влетевшей, даже пальцы задрожали и веко дёрнулось. Потому как шепнул ему недавно дружок закадычный с Лубянки: «Копают под тебя столичные интриганы-завистники, документы подбирают, председателю в уши слова зловредные вкладывают – в отставку хотят отправить!» Ну да, лодку подводную, американскую, «малютку», на которой в Союз из Ирана шпионов забрасывают, Москве вынь да положь! Им там, на Лубянке, легко команды давать, а ты сначала найди её, эту «малютку», а потом ещё в плен возьми!

Злился на интриганов столичных, на внимавшего им председателя КГБ генерал, в сорок семь лет на «отдых заслуженный» уходить не хотел, к власти привык, пьянила власть, не отпускала! Потому просил, молил судьбу: спаси, даруй удачу! И дала ведь, дала!

А беглый полковник от обиды на фатум44 даже расплакался, слезами горькими подтвердив: да, Черепан я, тот самый, беглый, разыскиваемый, несчастный!

«Истерика слезливая – это понятно: все старания, все тяготы на пути к „свободе и демократии“ оказались суетой напрасной! И это даже хорошо, что раскис Черепан, духом пал – смерти боится! За измену Родине пуля ему, гаду, уже отлита! Но пуля – это потом, это не сейчас. А сейчас мы вот что сделаем: мы у этого Черепана явку цэрэушную получим! (Предал нас – предаст и новых хозяев! Недаром предателям в древние времена заливали в горло свинец расплавленный!) А через неё, Бог даст, и „малютку“ американскую добудем! Не через зону же приграничную да рубеж охраняемый собиралось ЦРУ этого гада в Иран „на брюхе“ выводить! Наверняка – морем, наверняка – на „малютке“ злосчастной! Добудем подлодку, тогда я – герой! Тогда меня – не на пенсию, а на повышение, в Москву!» – думал, прикидывал, надеялся, мечтал, планы оперативные да карьерные строил генерал.

По всем инструкциям КГБ выходило, что надо теперь, сию же минуту, телеграмму шифрованную на Лубянку слать, докладывать, что пойман предатель Черепан. Получат во Втором Главном эту реляцию победную, спустят директиву в Третье Управление, занимающееся военной контрразведкой, там быстро спецборт снарядят и уже вечером увезут Черепана в Москву. А там – допросы, следствие, откровения предателя: весь гешефт другим достанется! Обидно!

«Э, нет, мы пойдём другим путём!» – цитируя основоположника45, легко, весело подумал председатель, осенённый мыслью нежданной, счастливой, из кресла взвился и торопливо прошагал в комнату отдыха.

«Ляжки у председателя толстые, как у бабы, брюки при таких формах часто менять приходится – истираются в самом неподходящем месте», – на исходе истерическом всхлипнув, рукавом сопли утерев, взглядом несчастным проводив генерала, запустил Черепан в сознание мысль мелкую, от дум тяжких на мгновение отвлекающую.

Вернулся генерал быстро – с коньячком французским да бокалами хрустальными, для высоких гостей предназначенными. Ничего, ничего, Черепан сегодня для председателя – дороже самого дорогого гостя! Хотя капитан дежурный да майор Бабаев глаза на бокалы скосили – если не будет удачи, припомнят генералу на Лубянке это панибратство с предателем!

Э, была не была, играть – так ва-банк! Присел председатель за стол заседательский, кивнул соратникам, те быстро наручники с Черепана сняли, усадили рядом с генералом, сами за спиной изменника встали – рьяные, готовые, если что, мигом скрутить бывшего полковника конкурирующего ведомства и мордой, мордой в дорожку ковровую, дорогую, вдавить.

Плеснул генерал коньяк в бокалы: себе – немного, Черепану – до половины. Ничего, пусть выпьет, «Мартель» дело знает, языки ловко развязывает!

Схватил Черепан бокал, выпил коньяк быстро, жадно, чтобы боль душевную поскорее унять, страх ледяной, смертный, пригнуть, придавить.

Горячо стало у Черепана в груди после коньяка, приятно, боли и страха как-то поубавилось, а тут ещё генерал, руку на плечо изменника по-братски положив, стал «Мартелю» помогать, в глаза по-доброму, по-человечески заглядывать, страдания душевные голосом мягким, сердечным, заговаривать:

– Сам понимаешь, Борис – за измену Родине приговор тебе грозит суровый. (Закивал головой Черепан, по глазу ладошкой махнул – как не знать, как не понимать!) И есть у тебя только один шанс жизнь свою сберечь – рассказать тебе надо всё, что знаешь, про явку сальянскую. Ведь в Сальяны ты ехал к агенту цэрэушному, который тебя в Иран должен был вывести? Так ведь, Боря?

«Так, так! – ухнуло-бухнуло в сознании черепановском. – Молчать, геройствовать, жизнью своей чужие задницы прикрывать – чушь собачья! Только если буду нужен чекистам – оставят жизнь, а не нужен – шлёпнут за милую душу! Плевать на хозяев цэрэушных – себя спасать надо!»

Упала мутная слеза черепановская в бокал хрустальный, следом туда же генерал ещё «Мартель» налил щедро (для дела не жалко!), сказал многозначительно, словно мудрый вождь, приобщённый к тайнам великим, государственным:

– И как знать, Борис, как знать, если оценят раскаяние твоё чистосердечное там (председатель «возвёл очи», и понимай этот взгляд, в потолок упёртый, как хочешь: «там» – то ли на Лубянке, то ли на небесах…), может, доведётся тебе стать важным участником нашей игры с главным противником. («Участника» и «нашу игру» генерал – для доходчивости – выделил интонациями, подчеркнул прищуром любомудрым.) Ты же профессионал, понимаешь, о чём я? Тогда и вину перед Родиной искупишь, и…

А что «и», уточнять не стал, оставил фантазиям черепановским простор бескрайний.

Заглотнул коньяк Черепан, в голове закружилось, из вихря дум тяжких в черноте сознания полубезумного молнией озарения ярко высветилось: прав генерал – первым делом явку сдать надо! Что ему теперь явка, что ЦРУ, что агент сальянский, которого он в глаза не видел!? Сейчас каяться надо быстро и чистосердечно, тогда, может, и не расстреляют, тогда, может, жизнь сохранят. Пусть тюрьма, пусть лагерь – и там живут люди! А если высшая мера – тогда всё, конец, страшный миг – и нет Борьки Черепана, а есть только его большое тело в луже вытекшей из простреленной головы крови, да дерьмо в штанах – дурно пахнущий знак агонии, да безымянная могила где-нибудь в лесу, под сучьями и листвой палой.

Отогнал видения страшные Черепан, головой мотнул, ухватился за надежду, словно грош медный, генералом поданную.

Особенно ласкала душу мысль об участии «в нашей игре»: «Так можно не только жизнь, но и комфорт её привычный – пусть и на время! – сохранить! „Большая игра“ – это не здесь, это в Москве! Самое очевидное и перспективное – потоки дезы – не исключено, стратегической! – за океан! А для этого и на Гоголевский каждый день являться я должен, и в Брюсов к вечеру возвращаться, чтобы не сомневались в резидентуре посольской – на свободе „Гурзуф“, всё у него в порядке! Да, жить придётся под плотным колпаком чекистов, но взамен время, время получу бесценное! А это шанс щёлку на волю найти – и комариком, комариком в неё!»