Владимир Мигунов – Цвет боли: Мятный (страница 4)
– Стоял и смотрел на картину. Мы влетели, орем, машем стволами, а он даже не обернулся. Стоит и смотрит. Как будто мы мухи. Как будто ничего важнее этой картины нет.
– А она? Картина?
– Висел на стене. Огромный холст. Вся в крови. Я тогда не понял ничего. Думал, просто краска. А потом экспертиза показала – кровь. Её кровь. Последней.
Лиза молчала. Она представила эту картину. Представила, как Данила, молодой, двадцать с чем-то лет назад, врывается в мастерскую. А на него даже не смотрят.
– Вы её запомнили? Картину?
– На всю жизнь. – Он усмехнулся. – Не думал, что увижу снова. А теперь ты будешь на неё смотреть каждый день. Завидую.
– Завидуете?
– Я хочу знать, что там. Что он там нарисовал. Почему он на это смотрел, когда мы ворвались. Что важнее свободы?
Лиза не нашлась, что ответить.
Хранилище находилось в промзоне за МКАД. Серые коробки складов, бетонные заборы, колючая проволока. Данила припарковался у ворот, показал пропуск охраннику. Тот кивнул, открыл.
– Тут особый режим, – объяснил Данила, пока они шли к зданию. – Вещдоки. Не только по его делу. Тут много всего лежит. Криминальные коллекции, конфискат, улики. Охрана круглосуточная.
– Весело.
– Привыкнешь.
Они вошли внутрь. Длинный коридор, бетонные стены, лампы дневного света – гудят, моргают. Пахнет сыростью и чем-то химическим. Лиза вспомнила свою мастерскую в Академии – уютную, заваленную тряпками, с чайником и старым диваном. Как будто другая планета.
Анна Сергеевна ждала их у двери с номером 17. Табличка: «В/Д 2008-347. Доступ ограничен».
– Не опоздала, – сказала она, глянув на часы. – Заходите.
Внутри было холодно. Огромное помещение без окон, заставленное стеллажами. На стеллажах – коробки, ящики, свёртки. Каждый с номером.
– Климат-контроль, – пояснила Анна Сергеевна. – Чтобы улики не портились. Картинам нужна температура.
Они прошли в самый конец зала. Там, на отдельном стеллаже, накрытый белой тканью, стоял он.
Холст.
Лиза остановилась в трех метрах. Сердце опять заколотилось – глухо, сильно, как будто хотело выпрыгнуть.
– Сама? – спросил Данила.
Она кивнула. Подошла. Руки дрожали, когда она бралась за край ткани.
Дернула.
И забыла, как дышать.
Картина была огромной. Почти два метра в высоту, полтора в ширину. И вся она – от края до края – была залита светом.
Мятным.
Он лился откуда-то сверху, из невидимого окна, разливался по фигурам, по лицам, по складкам одежды. Он был не просто фоном – он был главным героем. Он обволакивал, завораживал, тянул в себя.
А в центре, там, куда падал самый яркий луч, стояла она.
Женщина.
Молодая. Тонкая. Длинные волосы, острые плечи, рука прижата к груди. Лица почти не видно – оно размыто, скрыто, уходит в тень. Но глаза… глаза были видны.
Мятные. Огромные. Те самые, что снились Лизе всю ночь.
И на всё это – на лицо, на плечи, на грудь – были разлиты бурые пятна. Кровь. Она закрывала изображение, стекала по холсту, смешивалась с мятным светом, превращая его в грязное, ржавое нечто.
Лиза стояла и смотрела.
Она не слышала, как подошли Данила с Анной. Не слышала, что они говорят. Она слышала только одно – тихий, далекий голос, который шептал откуда-то из глубины картины.
Ты пришла.
– Что? – выдохнула Лиза.
– Я говорю, приступать можешь сегодня? – переспросила Анна Сергеевна. – Инструменты твои уже привезли, стол поставили в соседней комнате.
Лиза моргнула. Голос исчез.
– Да, – сказала она. – Да, конечно.
Она заставила себя отвести взгляд от картины. Повернулась к ним.
И увидела, что Данила смотрит не на картину. На неё. Смотрит внимательно, изучающе.
– Ты в порядке? – спросил он тихо. – Побледнела резко.
– В порядке. Просто… впечатлило.
Он кивнул. Но взгляд не убрал.
Первые три часа Лиза просто не могла начать.
Она сидела за столом в соседней комнате, раскладывала инструменты. Скальпели, кисти, ватные палочки, растворители, лупы, микроскоп. Всё привычное, родное, сто раз перекладываемое.
Но перед глазами стояла она.
Девушка с мятными глазами.
Лиза полезла в материалы дела, которые дала Анна Сергеевна. Тонкая папка, пара листов.
*Лена Ветрова. 1984-2008. *
Ветрова.
Однофамилица. Совпадение. Конечно, совпадение. В России полстраны Ветровых.
Студентка третьего курса исторического факультета. Посещала мастерскую Муромцева в качестве натурщицы. Последний раз видели 15 октября 2008 года. Тело не найдено.
15 октября. Почти двадцать лет назад. Лиза тогда была маленькой, в детском саду.
Она перевернула страницу. Фотография. Чёрно-белая, плохого качества – видимо, скан со студенческого билета.
Лиза смотрела на неё долго.
Длинные волосы, собранные в хвост. Простое лицо, без косметики. Широко поставленные глаза. Обычная девушка. Студентка. Кто-то, кто хотел, чтобы её нарисовали.
И мятный оттенок глаз.
Даже на плохой ч/б фотографии это было видно. Светлые, почти прозрачные. Ледяные.
Лиза закрыла папку.
Не совпадение. Не однофамилица. Просто – похожи. Бывает. В мире полно людей с похожими лицами.
Она встала и пошла обратно в зал. К картине.
К вечеру Лиза поняла две вещи.
Первая: работать здесь почти невозможно. Не из-за холода или освещения. А из-за ощущения, что за тобой следят. Картина смотрела. Не в переносном смысле – в прямом. Куда бы Лиза ни отошла, с какой стороны ни подходила, глаза девушки оставались направленными на неё. Оптический обман? Особенность композиции? Муромцев был гением, он мог рассчитать такое.