Владимир Мигунов – Цвет боли: Мятный (страница 5)
Вторая: кровь въелась в холст так глубоко, что просто снять её верхний слой не получится. Нужно растворять, пропитывать, вытягать. Месяцы работы. А может, год.
Она сделала первые пробы на незаметном участке – в углу, где кровь была только брызгами. Растворитель взял хорошо, пигмент не поплыл. Можно работать.
– Как успехи?
Голос Данилы заставил её подпрыгнуть. Она не слышала, как он вошёл.
– Не пугайте так, – выдохнула она.
– Извини. Привычка подкрадываться. – Он подошёл, встал рядом. Смотрел на картину. – Страшная она, да?
Лиза подумала.
– Нет. Не страшная. Грустная.
– Грустная?
– Она смотрит так, будто знает, что умрёт. И согласна.
Данила повернул голову, посмотрел на Лизу. Долго.
– Ты тоже так смотришь иногда, – сказал он тихо.
У Лизы перехватило дыхание.
– Что?
– Ничего. Работай. Я заеду завтра.
Он развернулся и ушёл, оставив её одну в холодном зале, под мятным светом и взглядом мёртвой девушки.
Лиза вернулась домой в одиннадцатом часу.
Ныло всё – спина, шея, глаза. Она налила себе чай, села на кухне, уставилась в окно. Таксы во дворе не было, только фонарь мигал – то ли перегорал, то ли проводка барахлила.
Телефон пиликнул.
Сообщение от неизвестного номера:
«Как прошёл первый день?»
Лиза нахмурилась. Написала:
«Кто это?»
Ответ пришел через минуту:
«Тот, кто знает, что ты сегодня смотрела на неё три часа и так и не начала работать»
Лиза похолодела.
«Данила?»
«Нет. Другой»
Она ждала. Больше сообщений не было.
Она перезвонила. Номер не отвечал.
Пять раз. Десять.
Тишина.
Лиза сидела на кухне, сжимая телефон в руке, и смотрела на мигающий фонарь. Мятный свет. Он был везде.
Глава 3. Шепот под кистью
Ночью Лиза не спала.
Она лежала на спине, глядя в потолок, и слушала, как за стеной работает холодильник. Звук был ровный, убаюкивающий – обычно она засыпала под него за пять минут. Сегодня не работало.
Перед глазами стояла картина.
Она видела её даже с закрытыми глазами. Каждую деталь. Каждый мазок. Мятный свет разливался по внутренней стороне век, просачивался в мозг, сворачивался там теплым клубком.
Ты пришла.
Голос, который она услышала днем. Откуда он взялся? Галлюцинация? Усталость? Или просто ветер гудел в вентиляции, а мозг дорисовал слова?
Лиза перевернулась на бок. В комнате было темно, только уличный фонарь пробивался сквозь тонкую штору, рисуя на стене бледные полосы.
Она вспомнила сообщение.
«Тот, кто знает, что ты сегодня смотрела на неё три часа».
Кто это мог быть? Данила отпал – он сказал, что не он. Анна Сергеевна? Не похоже. У неё сухой, казенный стиль общения, без этих игр. Охранники в хранилище? У них нет её номера.
Может, просто кто-то ошибся номером? Дурацкое совпадение?
Она хотела в это верить. Но не верила.
В три часа ночи Лиза сдалась. Встала, налила воды, села за стол. Достала телефон и снова начала листать материалы по Муромцеву.
На этот раз она искала не биографию, а конкретные вещи. Отзывы современников. Интервью. Статьи искусствоведов.
Нашла странное.
В 2007 году, за год до ареста, Муромцев дал большое интервью какому-то западному журналу. На русский его почти не переводили, но кто-то выложил кусок на форуме.
«Вы говорите, что ваши модели часто становятся вашими любовницами. Это правда?»
«Нет, – ответил Муромцев. – Они становятся не любовницами. Они становятся частью картины. Это гораздо глубже. С любовницей вы просыпаетесь утром и видите её немытую, с плохим дыханием. А часть картины остаётся идеальной навсегда. Я дарю им вечность. Что может быть более романтичным?»
«Но они уходят от вас. Многие говорят, что после работы с вами им нужна психологическая помощь».
«Конечно, уходят. Потому что они не готовы. Они хотят быть частью искусства, но не хотят платить. А искусство требует жертвы. Всегда. Не я это придумал».
Лиза перечитала этот кусок три раза.
«Я дарю им вечность».
Она посмотрела на свою руку, лежащую на столе. Обычная рука. Живая. Теплая. С голубыми венами под тонкой кожей.
А та девушка на картине – Лена – лежит сейчас где-то в земле. Или в болоте. Или в подвале. Гниет, разлагается, превращается в прах.
Но лицо её – мятные глаза, острые плечи, длинная шея – осталось на холсте. Навсегда.
Что может быть более романтичным?
Лиза захлопнула ноутбук.
В четыре утра она заснула. И увидела сон.
Она стояла в мастерской.
Огромное помещение с высокими потоками и окнами от пола до потолка. За окнами был лес – сосны, уходящие в серое небо. В мастерской пахло скипидаром, маслом и еще чем-то сладковатым, приторным.
На мольберте стоял холст. Пустой. Белый.