Владимир Меньшов – Судьба протягивает руку (страница 82)
Кто помнит сегодня мелькнувшую на афишах «Восточную трибуну», по-тихому исчезнувшую из репертуара? А спектакль «Любовь и голуби», которого так стыдился Олег Павлович, оставался на сцене «Современника» более двадцати лет…
Тогда, услышав от Табакова определение «позор», мне оставалось только посетовать:
– Жаль, а я хотел предложить тебе роль дяди Мити…
– А-а, ну это другой разговор! – бодро сказал Олег Павлович с присущей ему практичностью.
Образ Раисы Захаровны был мне подсказан жизнью: увлечение всякого рода эзотерикой начинало входить в моду. Когда мне одна знакомая на полном серьёзе стала рассказывать об экстрасенсорных способностях, астральных каналах и паранормальных явлениях, я прокричал про себя: «Эврика!» Девушка (надо отметить, с высшим образованием) увидела во мне благодарного слушателя и передала тайные знания о гуманоидах, способах связи с космосом, телекинезе, а я смотрел на неё, широко раскрыв глаза, а потом бежал домой, чтоб записать поскорее всю эту ахинею. Вот чем прельстит Васю Раиса Захаровна! Вот какой женщине Вася ответит восхищённо на кокетливый вопрос:
– Я вас не утомила?..
– Да нет, что вы! Я столько узнал, я б за всю жизнь столько не узнал!
По большому счёту мне оставалось только определиться с условностью, с жанром картины. Поначалу я намеревался снимать реалистическое, даже, можно сказать, натуралистическое кино с коровами, идущими на выпас, криками петухов и прочими атрибутами деревенской жизни. У меня ещё не возникло идеи с надписью на звёздном небе «Вася, будь осторожен», распускающимися на деревьях цветами, Васиным падением в море прямо из дверей собственного дома.
Мы поехали на выбор натуры, и путь наш лежал, что вполне логично, в Иркутскую область, город Черемхово, с которого и писалась история Гуркиным. Там мы познакомились с Володиными родителями, очень простыми и очень хорошими людьми, но само место произвело гнетущее впечатление – шахтёрский городок, в котором женщине опасно пойти одной за покупками, а то ведь если возьмёт, скажем, бутылку водки, то могут и силой отобрать: возле магазина ошивались алкаши с бичами. Пожалуй, единственное, что мне потом пригодилось в кино, – это практичный и красивый сибирский обычай, подсмотренный во время поездки, – деревянный настил во дворах, с помощью которого местные жители избавляли себя от грязи под ногами.
Из Черемхова мы решили отправиться на Байкал, по дороге заезжали в деревни и безуспешно осматривали их на предмет возможной натуры. Во время одной из остановок (помнится, было первое мая) машину обступили местные жители, уже прилично поддатые, и я смотрел на их лица, утверждаясь в мысли, что не буду снимать картину в документально-реалистической манере. Становилось всё яснее: историю, описанную Володей Гуркиным, надо театрализовать, тем более что изначально она придумана как пьеса. И это решение стало спасением, потому что русская деревня, если это не Кубань и Ставрополье, выглядела убогой и нищей. Думаю, что на сибирских просторах крестьянская жизнь была ещё печальнее, чем на Нечерноземье, во всяком случае пастораль начала 80-х произвела на меня тяжелейшее впечатление.
С такими невесёлыми мыслями мы приехали на Байкал – в красивейшие места, которые прекрасно можно было бы использовать в кино, однако от этой идеи пришлось отказаться: слишком далеко от Москвы, пять часов лёту. Собрать артистов в нужное время в нужном месте было бы невероятно трудно. Искать натуру следовало на приемлемом расстоянии от столицы: максимум – ночной переезд по железной дороге. И тогда я вспомнил свою летнюю практику во время учёбы во ВГИКе, когда жизнь занесла меня в Карелию.
Мой аспирантский статус не позволял проходить практику по разнарядке, и я попросил Никиту Михалкова, чтобы тот устроил меня к брату. Андрон (именно так тогда называли Кончаловского) запускался с «Дворянским гнездом». Я пришёл на «Мосфильм» по протекции, а там как раз случился скандал: снимают с картины директора, суета, неразбериха, и мне было сказано, что пока оформить стажёром не могут, а значит, и зарплаты не будет, правда, пообещали заплатить позже по ставке массовки. Я объяснил, что у меня семья, ребёнок, нужны деньги, и отказался от этого варианта. К счастью, с «Дворянским гнездом» не срослось – в этой группе я бы наверняка оказался изгоем, думаю, меня бы быстро вычислили как абсолютно не своего человека.
В результате я стал стажёром на картине «Дорога домой», которую снимал Саша Сурин, известный не столько своими успехами в режиссуре, сколько ролью шофёра Степана в «Асе Клячиной…». Саша был моим ровесником, сыном Владимира Сурина, какое-то время возглавлявшего «Мосфильм». Учиться у него было нечему, хотя Саша пытался преподать уроки мастерства – помню, когда снимали сцену свадебного застолья, он меня подозвал и, любуясь массовкой, которую вот-вот должны были начать снимать, сказал: «Видите, Володя, как они органично выглядят, бойко разговаривают друг с другом… Они такие натуральные, потому что я их подпоил…»
Кино оказалось весьма странным. Главную роль исполняла Любовь Виролайнен, тогда ещё носившая фамилию Уроженко. Её героиня возвращается из города в родное село, идёт работать в колхоз шофёром грузовика, что в исполнении хрупкой актрисы выглядело не слишком правдиво, впрочем, не менее фальшивой оказалась вся история, с липовыми мотивациями и бурными мелодраматическими сценами – претензия на психологизм от сценариста Эдика Володарского.
В этой картине тоже не обошлось без фиги в кармане, пусть и не слишком откровенной – творческая интеллигенция Советского Союза всеми силами боролась с режимом, не имея, по сути, представлений о том, как этот мир устроен, не входя в подробности жизни своей страны, своих соотечественников – и простых, и наделённых властью. Главное – бороться, крушить, ведь уже сделан категорический вывод: всё не то, всё не так, идём не туда, и главное предназначение деятеля искусства – облечь идею неверности выбранного пути в яркую художественную форму.
Это был 1968 год, у меня появилась возможность присмотреться к киношной среде, и не могу сказать, что она произвела на меня благоприятное впечатление. Помню, к Сурину приезжал Андрей Смирнов, смотрел материал, восхищался, предрекал картине грандиозное будущее, правда, вышла она в итоге по третьей категории, и, разумеется, в этой связи тут же заговорили о притеснении большого художника.
В группе то и дело возникали не вполне понятные для меня разговоры, что Сурин в завязке и лучше бы ему не развязываться, но Эдик Володарский пил по-чёрному на глазах у режиссёра, что в итоге, видимо, и заставило Сашу сбиться с праведного пути.
Помню, когда мы уже снимали в Ростове, Сурин звонит мне в гостиничный номер и говорит:
– Володя, вы чего делаете? Заходите ко мне…
Захожу, в номере сидят режиссёр, сценарист, художник, оператор, какие-то девушки и пьют они даже не водку, а дешёвое креплёное плодово-ягодное вино, по сути, чистую отраву, сейчас только можно гадать, как организм справлялся с этим пойлом.
Я присоединился к компании. В тарелочках – намёк на закуску, а бормотуха глушится стаканами. Пили мы пили, и тут Сурин посмотрел на меня недобрым взглядом и сказал: «А вы что здесь делаете?» Я что-то попытался объяснить, но Саша возмутился: «Вы кто такой? Почему тут посторонние?..» Ну, что делать, я встал и ушёл…
В шесть утра звонок: «Володя, это Сурин. Мне сказали, я чего-то вчера наговорил, вы, ради бога, извините, спускайтесь, пожалуйста, ко мне в номер». Я спускаюсь: там прежняя мизансцена, только пустых бутылок от бормотухи прибавилось. Сурин продолжает извиняться, руки у него трясутся: «Простите, я совсем уже…» Кое-как собрались, поехали на съёмку, там он брезгливо окидывает взглядом съёмочную площадку: «Ну что? Ничего не готово? До свидания!» Идём в машину, возвращаемся в гостиницу, продолжаем выпивать, он пытается поделиться профессиональным опытом с режиссёром-стажёром, но всё это до определённого момента, а потом опять: «А вы кто такой? Чего вы здесь делаете?» Мне эта ситуация уже знакома, поэтому я безропотно ухожу, и на следующее утро снова звонит телефон, и Саша Сурин извиняется за своё вчерашнее поведение. История эта повторялась снова и снова…
Однако на не слишком познавательной практике мне довелось увидеть Карелию – равнинную и озёрную. Мы базировались в Петрозаводске, но выезжали в окрестные деревни познакомиться с местной природой и бытом, и все эти впечатления пригодились через пятнадцать лет, когда нужна была натура к фильму «Любовь и голуби».
И мы поехали в Карелию, но одно дело воспоминания, а совсем другое – конкретная задача. Найти что-то подходящее оказалось не так просто, ведь нужно было думать о композиции кадра, о мизансцене, подыскать не просто красивое открытое пространство (таких пейзажей в Карелии уйма), но и впечатляющие вертикали. И нам повезло: мы попали в город, который привлёк наше внимание многообещающим названием Медвежьегорск, и, хотя там не было гор, но зато мы увидели спускающуюся к реке улицу, огород на склоне, интересный дом с уютным двором – всё, натура найдена.
39
О том, кого пробовали на роли Васи, Нади и Раисы Захаровны, о воспоминаниях Гурченко, грибном рае и народе, который выигрывает войны