Владимир Меньшов – Судьба протягивает руку (страница 84)

Так выходит, что по прошествии десятилетий актёры вспоминают работу на моих картинах как нечто радостное, чуть ли не лёгким весёлым приключением. Рая Рязанова, например, рассказывает, как мы с Верой заезжали по пути на студию за ней, за Ирой Муравьёвой, и потом, собравшись вместе, дурачились в машине, пели песни, хохотали. Да, артистки действительно могли весело петь в машине по пути на съёмки, но я-то ехал туда в качестве заложника. Эта ситуация абсолютно точно показана в любимейшем моём фильме «8½», когда Мастроянни чуть ли не волоком тащат на съёмочную площадку. Уже давным-давно надо кричать «мотор», а режиссёр упирается, увиливает, потому что не понимает, что снимать – у него нет решения.

О съёмках фильма «Любовь и голуби» артисты вспоминают с ещё большим восторгом. Карельская экспедиция продлилась около месяца, многие приехали туда семьями: Гуркин – с женой Людмилой и маленьким сыном, Юрский и Тенякова взяли с собой десятилетнюю дочь Дашу, Михайлов – сына Костю. Ко мне приехала Юля и замечательно там жила, дружила со всеми, этот месяц у неё одно из самых ярких воспоминаний отрочества, ей было тогда четырнадцать лет.

Выяснилось, что Карелия – настоящий грибной рай. Я вообще-то не грибник, да и кулинарные достоинства этого продукта оцениваю без фанатизма, но коллеги, кажется, всё своё свободное время посвящали сбору, переработке и заготовке грибов. По дороге на съёмку они припадали к окнам машины, высматривая, что там растёт вдоль дороги, восклицая восторженно, когда удавалось заметить какой-нибудь очередной гигантский «белый». По вечерам в гостинице стояло характерное благоухание: грибы чистили, жарили, закатывали в банки, и на фоне этого гастрономического праздника, в который был вовлечён весь коллектив, то и дело возникало мрачное лицо режиссёра, поглощённого тревожными мыслями.

Хотя, конечно, в сравнении с опытом картины «Москва слезам не верит» я чувствовал себя увереннее, да и к тому же у меня не было страха перед артистами, а ведь для многих режиссёров это профессиональное проклятие – бояться актёров, с ужасом ожидать споров на площадке, а потому ненавидеть съёмочный процесс, без которого – какая досада – кино не сделаешь.

В большинстве случаев я знал, чего добиваюсь, или уж во всяком случае чувствовал, когда артист двигался в неверном направлении. Я был уверен, что образ Васи, предложенный и Геной Фроловым в «Современнике», и Юрой Кузнецовым в омском театре нам не подойдёт, что оба варианта неточно согласуются с Надей, которую будет играть Дорошина, но при этом я не представлял, каким же всё-таки должен быть Вася Кузякин. Ещё в Москве, пытаясь найти для образа Васи точное решение, я даже затащил Сашу Михайлова в пивную, но этот способ поиска художественной правды оказался безуспешным. Видимо, надо было идти на Казанский вокзал – там подходящих типажей определённо больше. Так я и уехали в экспедицию со смутным представлением, каким будет наш Вася.

Начинали мы с первой сцены на голубятне, когда Надя обнаруживает пропажу денег. Я придумал всё это снимать одним планом – нужно было сразу показать среду, в которой существуют герои, чтобы зрителю стало понятно: у Васи на голубятне личное пространство со сложной системой коммуникаций: с какой бы стороны Надя ни пыталась перехватить проштрафившегося мужа, у него находится отходной манёвр, лазейка, куда можно спрятаться. То в люк нырнёт, то уже снизу отвечает Наде, когда та кинулась за ним по лестнице. То он за металлической сеткой оказывается вместе с птицами, сидит в безопасности и его не достанешь, не огреешь поленом за растрату семейного бюджета. Здесь его логово, такое же, как для многих мужиков гараж, где можно избавиться от пригляда жены, расслабиться, выпить спокойно, вести беседы с товарищами на отвлечённые темы – своеобразный мужской клуб.

И вот перед съёмкой мы собрались на площадке, чтобы отрепетировать сцену, Саша начал показывать, и сразу же стало понятно, что он подобрал ключик к роли. Саша нашёл интонацию, в которой было и простодушие, и открытость, и бесхитростность, его Вася получался каким-то блаженным, но блаженным ровно настолько, чтобы не возникло ощущения болезненности. Может, только разок он перебрал с «придурковатостью», и мне пришлось вмешаться, объяснить, что этой краской злоупотреблять не стоит: «Понимаешь, эти люди выиграли войну. Вот именно эти люди!»

Вообще формула «эти люди выиграли войну» оказалась для меня определяющей не только в работе над фильмом «Любовь и голуби». Оскорбление «быдло» или его обновлённая редакция – «ватники» – вызывают у меня ненависть. Такими словами обозначают «простой народ», но я не сомневаюсь: если наступит час «Х», произносящие эти оскорбления спрячутся за спины «быдла» и «ватников». Наши интеллектуалы с аристократами традиционно вылезают из дерьма, в котором оказывается Россия, как раз на плечах «простого народа». И в Чечне, и в Афганистане, и в 1941-м, и 1914-м, и 1812-м вот такие «ватники», Васи Кузякины, становились главными творцами победы, и по отношению к ним настоящий русский интеллигент, ставший уже музейной редкостью, справедливо испытывает не только уважение, но даже в значительной степени чувство вины.

Думаю, что презрительное отношение к «простому народу» стало формироваться как социальное явление (если говорить о советском обществе) уже в 30-е годы, что можно проследить по литературе. А потом пошло по нарастающей – от тихого пренебрежения до прямых указаний на собственное сословное превосходство. Поначалу снисходительно роняли: «Ну, что ты хочешь, это простой народ», а потом уже откровенно: «Да это же хамы». И едва ли не обязательной становилась насмешливость по отношению к низшему классу. Зощенко на этом поприще преуспел, как бы борясь с мещанством, а в последние годы советской власти Райкин со Жванецким – искромётно, талантливо и, казалось бы, в рамках осуждения общественных пороков. Так складывался общий неуважительный по отношению к русскому народу тон. Причём хохотали над этими шутками в первую очередь русские люди, не особо задумываясь, что они-то как раз и являются мишенью острот. К 80-м годам, можно сказать, уже сложился образ русского человека – алкоголика, главное желание которого поскорее нажраться. То, что его руками создавалось богатство и могущество страны, во внимание не принималось.

С этими мыслями я приступал к работе над фильмом «Любовь и голуби» и строго следил, чтобы ни в коем случае не возникло оскорбительной интонации, тем более что сюжет с формальной точки зрения давал достаточно поводов скатиться к обычному глумлению над собственным народом: выпивают герои немало, вокруг пьянки, собственно, и крутится сюжет. Думаю, с решением этой задачи мы справились. Тот же дядя Митя с его алкогольными приключениями у нас в канаве не валяется, и человек он не просто симпатичный, а по-настоящему притягательная личность. И Вася Кузякин, хоть и закрутилось у него по пьянке, однако норму свою, в принципе, знает. Да и не мог Володя Гуркин написать такую Россию, потому что любил её по-настоящему, при этом нисколько российскую жизнь не приукрашая.

Я держал в подкорке, что снимаю кино про людей, которые выигрывают войны. В мирной повседневной жизни они могут быть не слишком симпатичными, не особо приятными в быту, но в тот самый час «Х» они идут на призывной пункт, отправляются на фронт, гниют в окопах на передовой, берут на себя первый удар. А высшие сословия в деле коллективного выживания почему-то с первых ролей уходят, уступая дорогу «хамам», «быдлу», «ватникам». Аристократы с интеллектуалами мигом превращаются в массовку, становятся почти незаметным обслуживающим персоналом. Наша так называемая интеллигенция к началу Великой Отечественной в значительной мере связь с народом утратила, потому что почувствовала себя уникальным сословием. А в 70–80-е так и вообще стала упиваться собой, повторяя с придыханием слово «интеллигент», хотя никаких особых заслуг перед страной не имела, а в перестройку дискредитировала себя полностью, не выполнив ничего из своей «особой миссии». Вместо проявления мудрости продемонстрировала головокружительное легкомыслие, вместо того, чтобы осмыслить процессы и указать правильный вектор движения, привела страну к гибели.

Народ, который выигрывает войны, был запечатлён Толстым в хрестоматийном собирательном образе Платона Каратаева. Лев Николаевич увидел этот народ на батареях в Севастополе, на Кавказской войне. Тот же простой народ увидел во время Великой Отечественной Константин Симонов. По его дневникам можно проследить, как в первые недели войны он был близок к панике, да и вообще это ощущение катастрофы висело в воздухе, но тут 13 июля 1941 года военный корреспондент Симонов оказался под Могилёвом, где только что 339-м стрелковым полком 172-й дивизии была отбита очередная атака армии Гудериана и на Буйничском поле дымились 39 фашистских танков. Там, на передовой, в окопах и блиндажах, Симонов увидел картину, никак не согласующуюся с его ощущением неминуемого конца – никакой паники, чёткая сосредоточенная самоотверженная работа, руководил которой спокойный, уверенный, властный человек – полковник Кутепов, позже запечатлённый в романе «Живые и мёртвые» под фамилией Серпилин. Константин Симонов увидел силу, которая готова была противостоять фашистам, он увидел людей, которые сказали: стоп! хватит отступать! Окапываемся и будем сопротивляться! И в результате немцы потеряли 39 танков только в одной атаке, что было для них доселе невиданным поражением. А красный командир Кутепов говорил со спокойной уверенностью: утром они снова будут наступать, и мы снова их остановим. Эти ребята, которых Симонов увидел в самом начале войны, произвели на него такое впечатление, он испытывал такую благодарность к этим людям, подарившим ему надежду, что завещал развеять свой прах над этим самым Буйничским полем под Могилёвом. Для него это место стало главным символом Победы, хотя впоследствии немало повидал он символических точек на карте Великой Отечественной. Но именно здесь Симонов понял, что ничего они с нами не сделают, что вопреки паническим настроениям первых недель войны найдутся простые русские люди, которые возьмут ситуацию в свои руки. И у Константина Михайловича это понимание правды жизни, это уважительное отношение к народу присутствовало и в статьях, и в стихах, и в романах. Для него понятие «народ» наполнено реальным смыслом, подтверждено ходом истории. А вот для наших интеллектуалов дефиниция «народ» – нечто малозначительное, и вспоминают они о народе в единственном случае: когда нужен аргумент в споре о Сталине, когда заводится дежурная пластинка – это, дескать, не Сталин войну выиграл, а народ. Но если заговорить с интеллектуалом о народе, не касаясь роли Сталина в Победе, он только плечами пожмёт и разведёт демагогию: «Ну что вы заладили – народ, а кого вы вообще называете народом?..»