Владимир Меньшов – Судьба протягивает руку (страница 63)
По поводу текстов мне посоветовали обратиться к Юрию Ряшенцеву, но он тоже был занят, правда, сделал доброе дело – порекомендовал Алексея Дидурова. Это имя я услышал впервые, но тем не менее нашёл его, и мы стали работать. Лёша оказался абсолютным поэтом. Ему только попадись – сразу начнёт читать свои стихи и поэмы. Творчество Дидурова меня вдохновляло не очень, но рифмы попадались интересные, впечатляли отдельные строфы, хотя целостное впечатление смазывалось, возможно, под напором декламатора. Я терял мысль и откровенно признавался в этом автору, который, впрочем, не сильно на меня обижаясь, бодро читал очередной опус. Поначалу Лёша предлагал тексты, которые меня не устраивали, и мне пришлось сидеть на нём верхом, пока я не добился результата, в первую очередь внятности. И вот на несколько его стихов Флярковский написал музыку, подходящую для вокально-инструментального ансамбля.
Вообще, эта культура не была мне близка, потому что по природе своей основывалась на подражании западной традиции, да и вообще казалась фальшивой и полной излишеств. Я был воспитан на советских песнях, на военных песнях, что не имело ничего общего с модными в 70-е ВИА. Помню, как-то я попал на концерт «Самоцветов», и это было невыносимо – запредельный фальцет при оглушающем звуке. Дидуров мои консервативные подходы к музыке не принимал, он, скорее, был человеком рок-культуры, и ВИА были для него чуждым явлением по совершенно иным причинам – как нечто слишком советское. А вот с Флярковским мы общий язык нашли и добились устраивающего нас обоих результата. Наверное, если бы на «Розыгрыше» работал Тухманов, музыкальный материал вышел бы авангарднее, моднее. Но я в установках композитору исходил из своих реакционных представлений, и только одна песня вышла излишне расхристанной – «Бабочки». Впрочем, после премьеры, вне зависимости от моих представлений о прекрасном, песни из «Розыгрыша», и в особенности «Школьный вальс», стали шлягерами.
Помню, пригласили ансамбль, ребята самостоятельно подготовили этот самый «Школьный вальс» и показывают мне свою ультрамодную версию. Наворотили они чего попало, хором подвывают: «Когда уйдём со школьного двора-а-а…» А я им говорю: «Нет, так не пойдёт, давайте без выпендрёжа – сначала один начинает, потом другой подхватывает». Посмотрели они на меня с сочувствием, что ты, дескать, понимаешь в искусстве, старый хрыч, но в итоге были вынуждены сделать вариант, который и вошёл в картину. Думаю, что я всё-таки принял правильное решение, ведь в конце концов песни эти стали модными, хотя консервативность подачи кого-то и оттолкнула.
Дидурова после «Розыгрыша» заметили, он написал тексты для фильма Юлика Гусмана «Не бойся, я с тобой». О том, как сложилась жизнь нашего автора впоследствии, я узнал только на Лёшиных похоронах в 2006 году. Из прощальных речей его товарищей. Оказалось, что Дидуров – культовая фигура нашего так называемого андеграунда, создатель «литературного рок-кабаре», где начинали многие звёзды малопонятной мне по-прежнему субкультуры под названием «рок-музыка».
28
О методе Карасика, чарах Прокловой, поезде, проезжающем мимо Орла, потрясённой Юле, смелости отрезать по живому и Лунгине, не ставшем охранной грамотой
Когда работа над «Розыгрышем» была закончена, я уехал в Орёл сниматься в фильме Юлия Карасика по сценарию Валентина Черныха «Собственное мнение». По картинам Юлия Юрьевича, которые довелось к тому времени увидеть, у меня сложилось о нём впечатление как об очень интересном режиссёре. Очень понравилась «Дикая собака Динго» – пронзительная картина о первой юношеской любви. Отличное кино «Шестое июля» о мятеже левых эсеров.
У Карасика сложилась сплочённая команда, и я вообще-то ждал съёмок с воодушевлением, но работа с Карасиком оказалась для меня мучением: талантливый режиссёр достал меня так, что я не знал, куда от него деться. Юлий Юрьевич всё время находился рядом, беспрестанно говорил, говорил, говорил, а я кивал, всем своим видом демонстрируя, что впитал в себя тонкие замечания художника, повторяя то и дело: «Да, да, я понял». Правда, иногда, получив избыточную порцию комментариев к роли, я вынужден был всё-таки менять тон: «Отойдите, пожалуйста, Юлий Юрьевич, я должен подготовиться». Но какой там! Карасик продолжал: «Нет, Володь, ты не понял… Я хочу сказать, что…»
Это была его метода, которая, кстати, давала результат. Во всяком случае на экране я вижу, что всё сделано здорово, к режиссуре претензий нет, артист выглядит убедительно. Излишняя дотошность доставала меня ещё и потому, что я точно знал, как играть образы, придуманные Валентином Черныхом. Я знал, как показывать особый тип победителей, завоевателей, уверенных в себе мужиков, способных принимать решения, брать на себя ответственность. Такой герой был у меня и в «Человеке на своём месте», и в «Собственном мнении». Но Карасик продолжал терроризировать, он вообще видел очень много смыслов там, где их и не существовало вовсе. Видел то, что потом совершенно никак не проявлялось на экране. Этим своим болезненно подробным отношением, постоянной накачкой Юлий Юрьевич, кажется, доставал не только меня, но и всех остальных участников съёмочного процесса.
В фильме снимались классные актёры: Людмила Чурсина, Женя Карельских, Нина Ургант, Александр Лавров, но больше всего сцен у меня было с Леной Прокловой, от которой мужская часть группы просто с ума сходила, была чуть ли не поголовно поражена её чарами, правда, я никак не мог взять в толк, отчего такой вокруг ажиотаж: на меня таинственное обаяние Лены почему-то совершенно не действовало.
И вот, когда я был в Орле, до меня стали доносится сведения из Москвы, что «Розыгрыш» пользуется большой популярностью на внутристудийных просмотрах, что толпы перед залом собираются. Конечно, было приятно такое слышать, но особого значения реакции на свой первый фильм я не придавал, потому что гордости в связи с этой картиной не испытывал. Я думал, что настоящим кино будет моя следующая работа, а «Розыгрыш» – так, разминка.
Произошло и ещё одно важное событие, о котором я узнал значительно позже и оно, скорее, является частью воспоминаний Веры Алентовой.
Предыстория такая: однажды я зашёл за Юлей, чтобы забрать её на воскресенье, и Вера мне сказала, что скоро они поедут в Крым. Я обрадовался, ведь поезд идёт через Орёл, а я как раз там буду на съёмках, и попросил Веру сообщить, когда купит билеты, а я подойду на вокзал к поезду… Вера и не подумала мне ничего сообщать, но когда их поезд остановился на орловском вокзале, дочка, глядя в окно и чуть ли не роняя слёзы, сказала, вздохнув, как бы самой себе, но Вера это услышала: «Здесь мой папочка…» И поезд поехал дальше.
Скорее по инерции я продолжал жить у Оли, то и дело обещая, что скоро съеду, но не такая это простая задача – найти съёмную квартиру, тем более при моей занятости, а особенно когда идут съёмки, ведь для меня фильм – это война, и не какая-нибудь маленькая победоносная, а затяжная, с непрогнозируемым результатом, полной мобилизацией и окопной правдой.
Едешь с утра на «Мосфильм», поднимаешься на свой этаж, и сразу тебя хватают: здесь надо посмотреть, тут необходимо принять решение, с этим следует немедленно определиться. Со всех сторон, от всех служб вопросы, а усугубляется ситуация тем, что я не привык делегировать свои полномочия. И вот настолько тебя берут в оборот, что нет возможности просто сделать паузу, сказать: ребята, минуточку, дайте отойти в туалет пописать – жмёшься до последнего, терпишь.
Возвращался после работы к Оле с ощущением, что это чужая квартира, чужая женщина, чужая жизнь, но времени и сил менять эту жизнь на собственную у меня не было, а в какие-то моменты даже мелькала мысль: ну и что, живут же люди как-то – притираются, свыкаются.
Конечно, я был развращён нашими с Верой отношениями, остротой чувств, которые мы испытывали друг к другу, опытом абсолютного совпадения – телесного и душевного, возвышенным ощущением общности мировоззрения, да и простой, казалось бы, ценностью, когда реагируешь одинаково на обычные бытовые раздражители – всё то, собственно, из чего и складывается жизнь двух близких людей, всё то, что в полной мере сопутствовало нам в первые годы нашей любви.
А между тем до меня уже стали доходить слухи, что к Вере настойчиво сватаются, и, может быть, потому я и решился пригласить её на премьеру «Розыгрыша», впрочем, особенно ни на что не рассчитывая. Вера была со мной холодна, и в этой холодности последовательна и даже категорична. Я и не думал сказать: «Давай начнем всё с начала», потому что не просматривалось ни единого шанса на положительный ответ. Но вдруг, на премьере, я увидел, что у неё какой-то другой взгляд. Конечно, не тот прежний, из нашей прошлой жизни, и вовсе не дающий основания для надежд на потепление, а лишь едва уловимый мимолётный просвет забрезжил, который способен заметить только очень заинтересованный наблюдатель, которым я, безусловно, являлся.
«Розыгрыш» Вере понравился, а потом, когда я пришёл в выходной за Юлей, то убедился: нечто новое в адресованном мне взгляде действительно появилось. Потом для статьи о Ромме мне понадобилось найти из многочисленной нашей с Верой переписки, которая осталась у неё, письмо, где я пишу ей о Михаиле Ильиче, и Вера мне это письмо нашла. Как выяснилось позже, перечитывая в поиске наши письма, Вера окунулась в ту прежнюю атмосферу нашей безудержной, чистой любви и очень плакала. Ещё через какое-то время, в воскресенье, я снова забрал Юлю, мы погуляли, я вернул дочку домой, и тем же вечером решил рискнуть и позвонил Вере снова: