Владимир Меньшов – Судьба протягивает руку (страница 36)

А люди, которые с наслаждением, с вдохновением руководили этой позорной кампанией, изобретали, что бы ещё выдумать и кого бы ещё подвести под петлю, – разве они что-нибудь потерпели? Их даже попрекнуть не решились – сочли неделикатным…

Сейчас многие начнут писать пьесы, ставить спектакли и делать сценарии картин, разоблачающие сталинскую эпоху и культ личности, потому что это нужно и стало можно, хотя ещё года три или четыре назад считалось, что достаточно выступления Никиты Сергеевича на XX съезде. Мне прямо сказал один более или менее руководящий работник: слушайте, партия проявила безграничную смелость. Проштудируйте выступление товарища Хрущева и довольно! Что вы в это лезете?

Сейчас окончательно выяснилось, что этого не довольно, что надо самим и думать, и говорить, и писать. Разоблачить Сталина и сталинизм очень важно, но не менее важно разоблачить и то, что осталось нам в наследие от сталинизма, оглянуться вокруг себя, дать оценку событиям, которые происходят в общественной жизни искусства…»

Я любил его фильмы. «Ленин в Октябре», «Ленин в 1918 году» – тончайшая режиссура, выдающиеся артисты, а Щукин в роли Ленина – это просто фантастическая актёрская удача. Умные фильмы! Высокая пропаганда!

Здесь стоит отметить дар Сталина угадывать таланты, отношение к Ромму – яркий тому пример. У Ромма было в послужном списке всего две картины, но этому молодому 36-летнему режиссёру доверили фильм, в котором впервые будет создан кинематографический образ Ленина. Риск огромный, хотя, разумеется, у Сталина была возможность остановить процесс на каком-то из этапов, ведь он вникал в детали, знакомился со сценарием, просматривал рабочий материал.

Огромная удача, что именно в это время как актёр достиг своих вершин Щукин. В результате соединения двух талантов, режиссёрского и актёрского, получился образ Ленина, который стал точкой отсчёта, каноном, с которым последователи уже не могли не считаться. А ведь каноном мог стать ленинский образ в трактовке Штрауха. В Ленине из «Человека с ружьем» было, по мнению Крупской, больше сходства, однако, мне кажется, вариант Штрауха – скучнее, не такой интересный.

Щукин подошёл к Ленину как к характерной роли, сделал его умным, талантливым, с прекрасным чувством юмора. Щукин работал азартно, смело и темпераментно. Его Ленин – живой, потому этот образ и полюбился народу.

Ещё на четвёртом курсе я прочитал книгу Ромма «Беседы о кино», которая, в отличие от эйзенштейновских трудов, была интересной, лёгкой: с увлекательными рассказами о современниках, забавными случаями, ценными сведениями для человека, мечтающего стать режиссёром.

Теперь у меня была возможность общаться вживую с этим человеком-легендой. Выслушав мой не слишком стройный рассказ, Михаил Ильич попросил написать работу, которую должны предоставлять поступающие на режиссуру во ВГИК (на этот факультет, в отличие от актёрского, существовал предварительный творческий конкурс). Задание звучало приблизительно так: опишите интересный случай из жизни, свидетелем или участником которого вы были.

И ещё Ромм сказал: «Знаете, а вы мне понравились…»

Эта фраза несколько обнадёжила, и я вышел от Михаила Ильича с тускло забрезжившей надеждой, хотя в целом итог моего четырёхлетнего пребывания в Москве оказался плачевен.

Если суммировать факты, я снова очутился у разбитого корыта. Диплом Школы-студии МХАТ можно было класть в пыльный ящик архива. Мне уже 26, а я так и не определился с профессией. Мне становилось муторно и стыдно, когда я думал об этом. И единственное, что удерживало меня, чтобы не полезть в петлю, – Вера. Она вела себя как образцовая жена, как преданный близкий человек. Она не готова была ехать со мной в провинцию – мы оба понимали, что ей нужно остаться в Москве. Нужно для нас обоих, и Вера осталась как якорь, который я там бросил, чтобы вернуться.

Вера сразу уехала с театром Пушкина на гастроли в Новосибирск, я – в Астрахань, чтобы оттуда отправиться на работу в Ставрополь. Там, на новом месте, у меня начались обычные бытовые хлопоты: поначалу жил прямо в театре, в небольшой комнатке, потом получил койку в общежитии пединститута, стал обустраиваться. Театр имени Лермонтова только что переехал в новое здание, построенное при деятельном участии Рафаила Павловича Рахлина, бывшего директора, которого назначили главным режиссёром (он отучился на заочных курсах у Товстоногова).

Театр был интересный, с хорошим актёрским составом: Борис Данильченко, Виктор Фоменко, Зинаида Котельникова, Алла Бокова. Очень сильный актёр Михаил Прокопьевич Кузнецов, народный артист СССР, по амплуа – комик, и очень хороший комик, правда, внешнее сходство с Лениным повлияло на его актёрскую судьбу. Кузнецов сыграл Владимира Ильича в фильме Кулиджанова «Синяя тетрадь», и комические роли ему давать перестали.

Вообще поразительно: стоит хотя бы один сезон проработать в каком-то периферийном театре, и на всю оставшуюся жизнь ты становишься частью какого-то огромного цыганского табора, многочисленного актёрского братства, где каждый с кем-нибудь да пересекался. Заведёшь случайный разговор с артистом из любой театральной точки страны, и обязательно найдутся общие знакомые, пересечения судеб. Причём коллегам известны не просто имена. За именами – репутации, шлейф из баек, историй, театральных мифов.

В ставропольском театре я попытался приблизиться к режиссёрской профессии, пробиться в ассистенты режиссёра, что вызвало в местной актёрской корпорации настороженность. Кроме меня в Ставрополь приехали по распределению выпускники ГИТИСа и целая группа из Саратова, в том числе Алексей Быстряков, о котором очень лестно отзывается в своих воспоминаниях Олег Табаков, и я, признаться, не совсем понимаю его высоких оценок.

Быстряков работал в Саратовском ТЮЗе актёром, преподавал в местном театральном училище, там у него случился роман со студенткой, и он (уже сложившийся сорокалетний профессионал) переехал в Ставрополь вместе с возлюбленной и группой своих учеников. Помню, Быстрякова назначили на главную роль в спектакле «104 страницы про любовь», и я, наблюдая за репетициями, поражался, с какой провинциальной, в плохом смысле слова, манеркой он играет. К тому времени я уже видел выдающуюся постановку Эфроса в «Ленкоме» с Олей Яковлевой и Владимиром Корецким и, не выдержав, самонадеянно подошёл к главному режиссёру и попросился сыграть эту роль.

У меня в те годы не имелось каких-либо ясных представлений о дипломатических ухищрениях. Руководствовался я даже не актёрскими амбициями, каковых к тому времени не осталось, просто возникло ощущение, что спектакль можно сделать лучше. В итоге эту роль я всё-таки сыграл два или три раза, но больше мне не позволили.

Ещё я добился права на постановку, и мне доверили пьесу Льва Устинова и Олега Табакова «Белоснежка и семь гномов», которая изначально была написана для «Современника» (и Табаковым поставлена), а после пошла в других театрах страны. Оказавшись в положении режиссёра, я уже в полной мере ощутил враждебность молодой саратовской команды, да и не только её. Коллеги, видимо, посчитали, что я слишком энергично делаю карьеру.

Артисты меня невзлюбили, и в итоге, можно сказать, я пал жертвой интриг, к которым совершенно не был готов, и вёл себя, честно говоря, наивно до глупости. Оказывается, у меня за спиной шла бурная деятельность: начальству сообщалось, что я ничего не соображаю, совершенно не владею профессией. В театре меня поддерживал только один человек – приехавшая из Ленинграда художница, для которой детский спектакль про Белоснежку тоже стал первой самостоятельная работой. В итоге меня всё-таки заменили на опытного режиссёра, хотя, кажется, я остался на афише в качестве сопостановщика.

Впрочем, интриги и неудачи на поприще театральной режиссуры меня не беспокоили. Мысли были заняты другим. Я готовил работу для Ромма, мечтал об учёбе во ВГИКе, а тут ещё приехала после гастролей Вера, произведя невиданный фурор: все смотрели на неё и не верили, что это моя жена. Правда, через три дня Вера уехала, я остался один и принялся писать ей по письму в день, а ещё бегал на переговорный пункт, чтобы позвонить в столицу. Заказывал пять минут: разговоры по межгороду не такое дешёвое удовольствие; меня уже стали узнавать телефонистки, и однажды, в очередной визит, стою в кабинке, воркую с Верой, заказанные пять минут уже явно прошли, а разговор почему-то не прерывается – так мы полчаса и проговорили. Я выхожу, спрашиваю, сколько нужно доплатить, а девушки-операторы мне рукой машут, да ладно, мол. С тех пор мы с Верой болтали всласть, развлекая своими разговорами телефонисток, которые, судя по всему, с интересом нас слушали, а как уж они списывали перерасход, я не знаю.

Хотя бы раз в месяц я старался на три-четыре дня слетать в Москву несмотря на то, что зарплата у меня была 85 рублей – на такие деньги особо не попутешествуешь. Но я ухитрялся подрабатывать, и ещё у меня сохранился студенческий билет, что позволяло летать со скидкой.

Вера жила в общежитии театра с шикарными условиями – трёхкомнатная квартира на проспекте Мира с большой общей кухней. У Веры в комнате была всего одна соседка, тоже актриса, которая любезно оставляла нас одних, уходила пожить к московским родственникам, и мы наслаждались друг другом, иногда умудряясь даже выкроить время и выбраться в какой-нибудь театр.