Владимир Медведев – Ловушка для сверчков (страница 9)

Она произнесла спокойно:

– Это ваш театр. Вы вправе мять его как глину и лепить любые формы, какие подсказывает вам талант, но принадлежит он мне. Вы это знаете. Я его владелица. Я никогда бы не осмелилась об этом упоминать, если бы не Сеня…

Юрганов не выносил давления. Он и сейчас закусил удила.

– Ольга Павловна, я не напрашивался к вам на службу. Меня пригласили и обещали полную самостоятельность. Но если чуть ли не на следующий день после заключения договора я попадаю в крайне сомнительную ситуацию, то…

Он понимал, что неправ. Доигрался в олимпийца, которому западло опустить взор к подножию Олимпа и внять мольбам смертных, особенно если они так дерзко, так нагло требуют, чтобы он внял. В конце концов, переростка можно выдрессировать, а еще лучше использовать как сырой материал, как пятнышко грубого холста, оставленное незакрашенным, чтобы подчеркнуть совершенство картины в целом. Однако он опрометчиво отказался взять Сеню. А ведь тот мог бы быть даже очень полезен, как особый материал. Есть же, наконец, роли олухов, недотеп, аутистов, в которых он будет естественен… (Юрганов замечтался, воображая, как и в каких спектаклях его можно использовать.)

– Кирилл Максимович, – позвала Ольга.

Юрганов очнулся и вспомнил, в каком неприятном положении оказался, опрометчиво и резко отказавшись от бездарного лилипута-переростка. Уступить давлению богатой лилипутки? Об этом нет и речи…

И вдруг ему стало стыдно. Связался черт с младенцем. Он загнал бедную девочку в положение, в котором у нее остался только один способ защитить своего друга. Она поставила на карту ни много ни мало свое будущее, а у него всего лишь разыгралось больное, уязвленное самолюбие, и хвала богам, что он вовремя опомнился и не причинил им обоим непоправимый вред.

– Оля, – сказал он мягко, – давайте остановимся и начнем разговор с самого начала. Собственно, и говорить не о чем. Разумеется, я возьму вашего друга. Возможно, он не станет обузой, а как раз наоборот.

Ольга схватила его за руку.

– Кирилл Максимович, мне так стыдно. Простите меня за нечестный прием. Я была в отчаянии и не понимала, что говорю. Я ненавижу все, что связано с так называемым богатством. Это отвратительно. Как же, дочь олигарха! Пóшло до невыносимости. Сказали бы мне час назад, что я так смогу, я б не поверила. Наверное, бес попутал. Какой-то миг, и я вдруг стою на границе со злом и готова переступить на ту сторону. Спасибо вам, что удержали меня…

Она внезапно разрыдалась:

– Как стыдно!

Юрганов присел на корточки рядом с ней:

– Оленька, не плачьте, не случилось ничего страшного. Даже наоборот. Вы чуть было ради друга не заложили душу дьяволу. Это не грех. Напротив. «Нет больше той любви, аще кто положит душу свою за други своя…»

– Это про другое, – проговорила Ольга сквозь слезы.

– Именно про это. Сказано ли «кто положит жизнь»? Нет, именно «душу».

Если Юрганов лукавил, то самую малость. Он считал себя атеистом, если не вдаваться в разбор подробностей, чем атеист отличается от неверующего. И кем именно он является. Однако он давно решил, что поскольку отечественная культура густо замешана на православии, то нечего кривляться и гнать из сознания родные архетипы, тем более что они сами собой соскакивают с языка.

Он вынул платок и протянул Ольге:

– Утрите слезки… («С чего это я заговорил как персонаж из советского мультфильма? Она не ребенок, а взрослая женщина», – мелькнуло в уме.) – Пойдемте, они там бог весть что воображают.

На самом деле о них попросту забыли. Старик рассказывал Сене какую-то смешную историю, а тот робко и почтительно хихикал. Они как-то очень подходили один к другому.

Юрганов решил, что Сеню необходимо слегка обтесать, прежде чем допускать до удушения. А вообще-то, почему загорелось непременно душить? Он покопался в собственных тайных мотивах и обнаружил, что дело не в акте странгуляции, не в Сене, а в Старике. Как говорят на Востоке, актер в руках режиссера все равно что мертвец в руках обмывальщика. Представьте, что было бы, если б мертвецы начали жаловаться на холодную воду и требовать горячей, отказывались мыться – я, мол, боюсь щекотки и вообще не хочу, чтобы меня трогали чужие руки. Непротивленцам злу насилием не место в европейском театре, где в половине пьес кровь льется как водица. Но не расставаться же из-за этого со Стариком.

Арсенал

Мы на месте. Отодвигаю боковую дверцу…

– Закройте! – резко командует Хратов.

Мне не нравится его тон. Спрашиваю:

– В чем дело?

И тут же слышу приближающийся собачий лай.

– Собаки, – говорит Хратов, явно запаздывая с объяснением.

Поспешно задвигаю дверцу и вижу сквозь затемненное стекло большую черную овчарку, заходящуюся лаем. Несколько таких же псин – кажется, три или четыре – окружают микроавтобус со всех сторон. Похоже, сбываются мои худшие подозрения.

– Черт знает что такое, – сердито буркает Хратов. – Могли бы запереть этих чудовищ перед нашим приездом.

Кто-то невидимый, подошедший к «мерседесу» сзади, гаркает:

– Молчать!

Собаки мгновенно замолкают. Голос приказывает:

– Домой!

Собаки снимаются с места и исчезают.

– Можно выходить, – объявляет Хратов.

Как жирноватый бог из машины, он нисходит из кабины на землю, выложенную цветной плиткой. Я тоже выхожу, чтобы помочь актерам выбраться из микроавтобуса. Осматриваюсь.

Н-да, видок не особо… Ярко освещенный особняк генерала с виду неказист. Это большая двухэтажная коробка со стенами, облицованными мрамором. Единственное архитектурное излишество – широкая лестница, ведущая к резной деревянной двери на просторной площадке, которую, наверное, можно назвать крыльцом. Кабы не оно, генеральское палаццо сильно смахивало бы на казарму. Утилитарный стиль в сочетании со злобными псами вызывает слишком уж зловещие ассоциации.

Дверь казармы распахивается, на крыльцо выходит дама средних лет. Против ожидания, она одета не в эсэсовский мундир, а в строгое серое платье, одновременно говорящее о принадлежности к высшим классам и выдающее в ней наемную работницу. По каким-то неуловимым признакам, которые не могу назвать, я распознаю в ней истинную представительницу Европы… Правда, прибалтийского разлива. В осанке странно смешиваются чувство собственного достоинства и стремление стушеваться, а в вытянутом лице сочетаются мягкость и непреклонная строгость. Дама с неспешным достоинством спускается к Хратову, который с неодобрением наблюдает, как актеры, оказавшись на свободе, чирикают и оправляют перышки.

Дама разглядывает их с изумлением и даже каким-то недоверием, а затем поворачивается к Хратову:

– Герман Велорович, какие они крохотные! Я полагала, что актеры будут хоть чуточку выше. Неужели таких не нашлось?

– А я полагаю, – отрезает уставший с дороги Хратов, – что кастинг не ваша компетенция.

Дама с ледяным хладнокровием наносит ответный удар:

– Ах, простите, пожалуйста. Я совсем забыла, что не вы сами выбирали. Вас всего лишь послали за ними…

Хратов, решив не начинать вендетту из-за пустяка, норовит смягчить свою резкость нехитрым маневром. Он обращается ко мне:

– Позвольте представить вам Марту Рудольфовну, домоправительницу Арсенала.

Меня он не представляет – так сказать, приносит жертву самолюбию домоправительницы. Марта Рудольфовна принимает ее, в знак примирения задает вопрос:

– Есть ли новая информация? Известно время прибытия Захара Матвеевича?

Хратов достает телефон, тычет пальцем в экран.

– Анна Андреевна, какова ситуация?

Слушает, отключается, сообщает:

– Через десять минут выезжают на аэродром. Следовательно, прилетят через час с небольшим, плюс здесь на дорогу уйдет двадцать пять минут. Так что будут дома часа через полтора. Приблизительно в два тридцать пять.

Домоправительница кивает:

– У нас все готово. А с ними, – указывает взглядом на актеров, – что делать?

– Будьте любезны, разместите на отдых, – просит Хратов и восходит на крыльцо.

Домоправительница наклоняется к стоящим кучкой актерам и спрашивает довольно бесцеремонно, как если бы обращалась к детям:

– Так сколько вас?

Отвечает Старик, и, надо сказать, отвечает с немалым апломбом:

– Нас шестнадцать. Если считать с Кириллом Максимовичем… А я начал бы счет именно с него.

Тут только домоправительница обращает внимание на мое присутствие. Вероятно, размер миниатюрных актеров поразил ее настолько, что она до сих пор не замечала приезжего среднего роста. Говоря точнее, немного выше среднего.

– Ах, вы тоже с ними? Очень приятно…

И тут же отворачивается. Хозяйственные заботы важнее вежливости. Она решает трудную задачу, негромко размышляя вслух, словно советуется с невидимым консультантом:

– Куда бы их приткнуть? В библиотеку? Нет, туда нельзя: книги дорогие и стульев на всех не хватит. В бильярдную? Тоже мест недостанет. В кинозал – вот куда! Там только на одном диване пятеро уместятся. И в креслах можно сесть по двое. – Затем говорит громко: – Ну хорошо, идите за мной.

Здесь она вновь замечает меня.