Владимир Медведев – Ловушка для сверчков (страница 10)
– И вы тоже. Надеюсь, сможете за ними присмотреть.
Надо сказать, я устал, мне очень не нравится вся эта театральная бесцеремонность, потому не сдерживаю раздражения:
– Они не дети.
Лорелея тут же старается опровергнуть меня и пищит капризно:
– Я хочу пи-пи.
Обычно она выражается на иной лад – громко заявляет: «Хочу ссать» или «Схожу-ка посикаю». Кто-то рассказал ей, что такой стиль культивировали некоторые дамы из московской богемы семидесятых годов прошлого века, и она пытается возродить старинную традицию… Однако сейчас Лора – сама скромность. Высказывается и Петруша:
– Я бы тоже припудрил носик.
– Ты не оригинален, – высокомерно замечает Ленский. – Еще кое-кто не откажется пройти на посадку…
Народ бодрится, хотя явно приуныл.
– Я так и знала, что будет множество сложностей, – бормочет домоправительница. Как бы ни к кому не обращаясь, добавляет громко: – Хорошо, что-нибудь придумаем.
Она поднимается по лестнице. Минималы тянутся за ней, не без труда преодолевая ступени. Я иду следом, жестоко укоряя себя за безответственность.
Суть проблемы, думаю, понятна сразу. На подмостках миниатюрный актер действует в декорациях, пропорциональных его росту: он галантно подвигает стул даме, присаживается за стол, чтобы написать письмо, распахивает окно в сад и прочая, и прочая – одним словом, чувствует себя в бутафорском мире уютно и комфортно. Но за пределами сцены, как нетрудно представить даже при отсутствии воображения, начинаются трудности. Самые щекотливые из них ждут минимала в туалете и ванной. Нелегко приходится даже долговязому Сене, рост которого сто двадцать сантиметров. Впрочем, он как-то управляется. Но как быть Старику, в котором всего семьдесят сантиметров росту? Край обычной ванны находится на высоте его плеч. Если он даже исхитрится перевалиться через борт и занырнет в воду, то вряд ли будет в состоянии выбраться самостоятельно.
А унитазы?! Это вообще трагедия, почище «Фауста». Но слава богу, на свете существуют дети… И невидимая рука рынка соорудила множество разных приспособлений, чтобы малыши могли сами взбираться на стульчак. Самые простые – это незамысловатые подставки и скамеечки. Более продвинутые устройства, выполненные из яркой разноцветной пластмассы, напоминают маленькие трапы, наподобие тех, что подают к самолетам, – пара ступенек и поручни по бокам. На гастролях театр возит вместе с декорациями целый парк таких трапов, а выражение «пройти на посадку» давно стало прозрачным эвфемизмом.
Но вот беда, перед отъездом все были слишком возбуждены успехом спектакля, приемом публики, предстоящим приключением, и о прозаическом реквизите не вспомнил никто. Даже Старик, который провел всю жизнь в гастролях и постоянных переездах с места на место. Все очертя голову ринулись в путешествие, не заботясь о трудностях, с которыми столкнутся в незнакомом доме. Что тут скажешь? Актеры! Они что птицы небесные: «ни сеют, ни жнут, ни собирают в житницы»… Помнить и предусмотреть обязан был ваш покорный слуга.
Я догоняю Марту Рудольфовну:
– Нужно ли объяснять, в чем загвоздка?
Она с укором качает головой:
– И куда вы только смотрели, когда собирали их в дорогу?
Возразить нечего. Я спрашиваю:
– Что-нибудь придумали?
– Во всех спальнях есть скамеечки для ног. Придется временно использовать их в качестве подставок. Но учтите, это только сейчас и только как крайнее средство.
– Спасибо. Вы очень добры.
Она хмыкает:
– Не льстите мне. Протереть скамеечки легче, чем выводить пятна с ковров. Однако учтите, когда прибудет Захар Матвеевич, все подставки до одной придется вернуть на место, и тогда сами выходите из положения. Хоть самолично сажайте каждого на горшок.
В наше распоряжение были отданы два туалета для прислуги где-то в отдаленных закоулках особняка. Две девушки-служанки в длинных платьях с передниками принесли пару роскошных скамеечек для ног из красного дерева с кожаным верхом. А о том, как коллектив бурно распределял очередность посещения, я лучше промолчу.
Наконец буря утихает, домоправительница ведет нас наверх. Интерьер казармы напоминает яйцо Фаберже, топологически вывернутое поверхностью вовнутрь. Феодально-буржуйский китч густо размазан по многочисленным комнатам. Золото, мрамор, зеркала, малахит, яшма, завитушки, финтифлюшки… Я не любитель экскурсий во дворцы Голицыных, Потемкиных и прочих Буряг прошлого, так мне ли восхищаться роскошью Буряги современного?! А современный к тому же вполне мог обойтись без широкой и крутой мраморной лестницы в верхние покои, тогда моим актерам не пришлось бы штурмовать ее, как Джомолунгму. Причем без веревок, крючьев и кислородных масок.
Вершина взята – и альпинисты становятся спелеологами. Мы проходим по анфиладам полутемных пещер, с потолков которых свисают, как сталактиты, чудовищные люстры в чехлах, и останавливаемся у резной двери. Марта Рудольфовна входит, щелкает выключателем и объявляет:
– Вот что, господа артисты, ведите себя прилично. Телевизор не включать. Ничего не трогать.
Кинозал походит на очередное драгоценное яйцо, сработанное ювелиром к великому событию, вроде трехсотлетия дома Романовых. Единственный анахронизм – титанический черный экран, вытянувшийся на полстены.
Спелеологи кидаются на штурм парчовых диванов и кресел. Домоправительница бросает на меня выразительный взгляд, который я перевожу как «Вы за все в ответе», и удаляется.
Отдышавшись, общество принимается обсуждать положение.
– Очень странный просмотр, – говорит Ленский. – Я думал, хотят на нас посмотреть, но судя по обстановке, это нам собираются что-то показать…
– Это возмутительно! – сердится Анна Михайловна. – Торопят, везут в спешке невесть куда, а потом заставляют ждать…
– Мы в декорации реалити-шоу «Последний актер», – зевая, говорит Лора. – Выбывших съедят…
– Вздор! – перебивает ее Татьяна. – Генерал просто заснул, а челядь не решается разбудить.
– Скажи лучше, умер. И всем теперь не до нас, – говорит Ленский.
– Не умер, а мертвецки пьян, – поправляет его Карл.
Петруша спрашивает:
– Вы что, кино не смотрите? Типичная ситуация: ночь, путники, пустой особняк… Сейчас изо всех щелей мертвяки полезут. Или что-нибудь похуже…
– Я тоже видел кино, – откликается Сеня. – Карлика прячут в ящике, он ночью вылезает и…
– Мы не карлики! – отрезает Матушка. – И пока еще не сумасшедшие, так что давайте не будем нести бред.
– Думаешь, нас подслушивают? – шепотом спрашивает Петруша. – Или даже записывают? А потом станут шантажировать…
Матушка машет рукой:
– Да ну вас, балаболки.
Однако народ все же примолкает. Все сильно устали – спектакль плюс дорога. Кое-кто даже дремлет. Тишину нарушает Ленский:
– Господа, нет ли у кого-нибудь мобильника?
Вопрос риторический – у сценических костюмов нет карманов. Так что откликаюсь только я, похлопываю себя по бокам – так, на всякий случай: обычно, собираясь на спектакль, оставляю телефон в гостинице. Пользуюсь случаем избавиться на время от назойливой штуковины. Я вообще не люблю всякие гаджеты. Разумеется, в карманах пусто.
– Увы.
– Жаль, – вздыхает Ленский. – Меня пригласили на ужин, но я в суматохе забыл предупредить, что не приду… А теперь поздно, конечно.
– Нам ужин только снится, – говорит Петруша. – Застряли, как на необитаемом острове. Скоро жрать друг друга начнем.
– Тебе-то чего бояться? – пищит Лорелея. – Уж кто-кто, а ты в безопасности, никто не соблазнится. Меня лично от тебя тошнит.
И очень правдоподобно воспроизводит звуки рвоты.
– Я думаю, это ловушка, – загробным голосом произносит Петруша. – Вандализм. Чтоб лишить мировой театр лучших актеров.
Голодной смерти удается избежать. Кто-то толкается снаружи в закрытую дверь. Я неохотно вылезаю из кресла, открываю. Это одна из служанок, руки у нее заняты подносом, на котором громоздятся тарелки с бутербродами, большие бутылки вредной для организма кока-колы и стаканы. Вслед за ней входит точно такая же девушка в длинном платье с передником и с точно таким же подносом в руках. Актеры ликуют.
– Марта Рудольфовна прислала, – сообщает первая девушка.
Ага, понятно, суровый нрав и доброе сердце.
– Передайте ей нашу благодарность.
– Она велела, чтоб аккуратно ели. Чтоб на ковры не пролили и чтоб крошек не было. Она проверит.
Девушки ставят подносы на низкий столик, присевший, как перед прыжком, на львиных лапах, и с восторгом наблюдают представление, которое затеяли для них маленькие актеры, – расхватывая бутерброды, они разыгрывают шабаш в Вальпургиеву ночь. Голод весьма способствует актерскому вдохновению.
Представление прерывает Старик – сует два пальца в рот и свистит, как Соловей-разбойник. Народ каменеет. Кто с протянутой к подносу рукой, кто со стаканом на полпути к губам…
– Господа актеры, – трагическим басом произносит Старик, – не забудьте про Кирилла Максимовича.
Очень, надо сказать, вовремя вмешивается. Подносы уже опустели, осталась лишь парочка бутербродов. Но и те мне не достаются. Во всяком случае, в тот момент. В кинозал входит Марта Рудольфовна, пребывающая, очевидно, в режиме «суровый нрав». Она оглядывает комнату и обрушивает негодование на Сеню, который на целую голову возвышается над остальными, как второгодник над первоклашками.
– Вот уж от кого-кого, а от вас не ожидала такой неаккуратности.