Владимир Медведев – Ловушка для сверчков (страница 44)

– А чего про нее говорить? Пьеса – она и есть пьеса. Вот и все обсуждение.

– Но как же…

– Ты, Кость, ее грекам предложи. Им понравится. У них, может, и котурны завалялись, с древних времен.

Старик Калачев говорит серьезно:

– Костя, это не для нашего театра сочинение. У тебя главный герой минимал, но все остальные-то большие. Кто их будет играть? А если мы сами возьмемся, где ж ты найдешь такого кроху, чтоб Аристона изобразил?

Юрганов думает: будь жив Миша, он сыграл бы. Ох, как бы он сыграл! Ростом он был повыше некоторых сверчков – сто десять сантиметров, но зрители увидели бы маленького человечка среди людей обычного роста, он всю труппу вовлек бы в волшебный круг своей трансляции…

– А зачем делать Аристона минималом? – спрашивает Йован. – Пусть будет осьминогом…

– Куклу поставьте, – дурашливо предлагает Петруша. – Марионетку.

– Петя, не придуряйся, – строго говорит Старик. – Вон, Костя и без того пригорюнился.

Бедный Эврипид впрямь огорчился донельзя.

– Вы ничего не поняли!

– Боюсь, друзья, вы впрямь не понимаете, – говорит Юрганов. – Нам эта трагедия вполне под силу. Кто будет играть Аристона, это мы потом решим. А больших будет играть вся труппа…

– Это как?! – вопрошает вся труппа хором.

– Ходули. Все встанут на ходули, которых не видно под хитонами.

Роман с Мариной

На Юрганова наваливается еще одна забота. Беда в том, что он не знает, реальна ли опасность. План Ольги и ее фракции Красной бригады – это, конечно, вздор. Мечта страстной, но инфантильной девушки. Впрочем, все минималы в той или иной степени инфантильны. Однако Карл!.. Бывшего уголовника не увлечешь пустыми мечтаниями. Если он в сговоре – лучше сказать, заговоре – с Ольгой, значит, та замышляет нечто серьезное. Такое, что она от Мастера утаила, а рассказала только о наивном и заведомо неосуществимом плане. Интересно, зачем? Неужели это скрытый упрек: вы, мол, ничего не предпринимаете, приходится нам самим…

Юрганов ужасно боится, что Ольга и ее бригада совершат что-нибудь дикое и непоправимое. Пытается успокоить себя: он-де знает, кто из сверчков чем дышит, злодеев среди них нет, да и вообще все минималы лишены агрессии. А если он ошибается? Ведь он прежде вообразить не мог, что его с актерами вот так запросто запрут в клетку. Не где-то там, а в центре России! В двадцать первом веке!

Так почему же и кто-нибудь из сверчков не может внезапно показать зубы? И даже укусить… О Карле и говорить нечего. Бывший преступник. Даже если Ольга с Карлом замышляют пусть и не теракт, не злодейство, а безобидную демонстративную акцию, то и о ней Юрганов хочет знать заранее. Однако за всем не уследишь.

Первую акцию пассивного сопротивления совершил Владимир Ленский. Он выпросил у Марины лоскут желтой ткани, ножницы, нитки и иголку, поменялся маечками с Данилой Квоном – сменил белую на темно-синюю – и нашил на нее коряво вырезанный могендовид.

Никто из арсенальской обслуги не обратил внимания на эскападу Ленского. Те, кто постарше, остались равнодушными к намеку. Молодые его не поняли. У нынешнего века и нынешних людей память короткая.

Да и сверчки Ленского не поддержали. Сеня спросил удивленно:

– Володя, это у тебя орден такой?

– Если хочешь, считай орденом, – сказал Ленский. – Знак отличия. Звезда Давида.

– Чья же это награда?

– Еврейская, Сеня. Надо бы знать.

– Ты разве еврей?

– Je suis juif, – произнес Ленский с ужасным акцентом.

– Опоздал, брат, с солидарностью почти на целый век, – заметил Петруша.

– Почему это ты, Володя, солидаризуешься только со страждущими изгоями? – ехидно спросила Лорелея. – Выбрал бы что-нибудь позитивное. Выступил бы, скажем, против глобального потепления. Слышал, наверное, какая-то девочка с тараканом в голове протестует… Как раз тебе под стать.

– А чего, Володя? Встань под знамена, – обрадовался Петруша. – Станешь лидером движения «Лилипуты против потепления».

– Сам ты лилипут! – злобно закричал Ленский, мгновенно выйдя из байронического образа.

Политическая дискуссия естественно перетекла в словесное побоище.

Остальные сверчки довольствуются традиционной фигой в кармане. Насмешками над тюрьмой и тюремщиками. Тренажерный зал переименован в барак, а Арсенал из Бурлыжника в Бурлаг. Охранников, естественно, иначе как вертухаями не именуют. И столь же естественно, только за глаза. Можно только дивиться тому, как в общем-то изолированные от реальной российской жизни минималы хорошо осведомлены о лагерном быте.

Карл с высоты своего криминального прошлого наблюдает за их играми с иронией и неодобрением. Он полагает, что тюрьма – слишком экзистенциальная тема, чтобы быть поводом для шуток.

– Любого из вас там в один секунд размазали бы.

– А тебя что, нет?

– Я – особь статья. Я свой, из бродяг.

Сверчки очень быстро приспособляются к неволе. Юрганов ожидает, что минималов подкосит растерянность, уныние, депрессия. А они быстро восстанавливают присутствие духа. Напротив, сам режиссер на время впадает в мрачность и уныние и оправдывает себя тем, что не привык к неволе. Они-то, мол, живут в состоянии несвободы постоянно и привыкли ко всякого рода ограничениям. И пока Юрганов угрюмо ворошит в мыслях эти рассуждения, ему вдруг приходит в голову, что он ни разу в жизни не задумывался о том, что есть свобода вообще и что такое свобода для него лично. Ничего не придумывает и приходит к выводу, что свобода – это отсутствие мыслей о свободе. Пока ты не задумываешься: «Свободен ли я?» – ты свободен. То есть ничем не скован, пока не уткнулся в стену. А это значит, что свобода не есть постоянное состояние и не может им быть. В один миг ты свободен, в другой нет, а то, что мы почитаем свободой, – это соотношение, при котором общее количество «свободных» мигов намного больше, чем «несвободных».

Разумеется, он не делится своими выводами ни с одним из сверчков, хотя ему хочется обсудить эту тему, предположим, со Стариком Калачевым, который наверняка поведает немало важного и ценного. Но положение обязывает. Режиссер не должен спускаться со своего Олимпа. Приходится, при всем его иерархическом величии, довольствоваться невольно подслушанными обрывками мудрости его подопечных. Попав из естественной неволи в неволю формальную, сверчки, разумеется, тоже раздумывают о свободе.

Карл вещает:

– Чего тут думать! Нет никакой свободы. Это только слово придумали, чтоб людей дурить. Есть воля, братцы, только воля. Либо человек на воле, либо…

– А ты где сейчас? – насмешливо перебивает его Петруша.

– Где, где? Сам знаешь, как на такой вопрос отвечают, – нарочито грубо бросает Карл.

То ли тему закрывает, то ли не желает открывать что-то свое, сугубо личное.

– Дурью маешься, – осуждает его Старик. – Свобода – это дар Божий. Человеку дана возможность сознательно выбирать между добром и злом.

– Вы лучше Сома спросите, – говорит Эврипид. – Он в этих краях главный специалист по свободе.

– Ты откуда знаешь?

– Подсмотрел, какую он книгу читает. «Единственный» Макса Штирнера. «Моя свобода становится только тогда совершенной, когда она обращается во власть…»

– Понятно, – говорит Ольга. – Настоящая свобода – это возможность ограничивать свободу других всегда, когда тебе захочется.

Для Юрганова начитанность тех, кого он называет сверчками, становится неожиданностью.

– Вообще-то, Оля, он не совсем о том говорит, – возражает Эврипид. – Это, скорее, Сом так его трактует…

– Я ваш спор не понимаю, – внезапно вмешивается в разговор Сеня. – Откуда мне знать, свободен я или не свободен?

Эврипид приходит в восторг:

– Сеня, дорогой, да ты настоящий философ! Открыл новую формулировку свободы: человек свободен, если ему кто-то скажет, что он свободен…

Юрганов думает, что так же своеобразно трактует свободу Ленский – свободно выражает протест, который никто не замечает и не понимает.

Замечают, однако, иное. Вечером перед ужином в трапезной Ленский, приподнявшись на цыпочки, кладет на стол напротив Марины ножницы и обрезок желтой ткани.

– Возвращаю с благодарностью.

– Тряпочку-то зачем, Владимир Святославович? Можно было и не возвращать. – Марина тянется через стол, комкает лоскут и вдруг вскрикивает.

– Мариночка, что такое?! – вскидывается сердобольная Матушка.

Марина разворачивает тряпицу.

– Иголка. Владимир Святославович, наверное, воткнул, чтобы не потерялась.

– Ну все, Марина, заснешь теперь мертвым сном. И мы вместе с тобой.

– Не бойся, Мариночка. Это от веретена засыпают, не от иголки, – возражает Карл.

– Веретено Володьке не поднять, – изрекает Петруша. – Это сколько же сил надо иметь.

– Отчего так получается, что развлекаются самопожертвованием одни, а страдают от этого другие? – осведомляется, ни к кому не обращаясь, Лора.