Владимир Медведев – Ловушка для сверчков (страница 43)

Помимо Аристона есть другие, Никто из коих ныне не захочет И рядом сесть со мной, Не то что приобнять, Облобызать и прочее. И днесь Я вижу Аристона в новом свете.

ХОР ЗАГРОБНЫХ ТЕНЕЙ

Девушка мертвая, Гадес не место Мукой любовной страдать. Раз упустила возможность при жизни, Ныне уж поздно рыдать.

АРИСТОН

Я чувствую блаженство, поелику Ты здесь. И если даже Меня отринешь и лишишь надежды, Я буду счастлив тем, что видеть Смогу тебя – хоть издали, пусть вскользь, Пускай тайком, один лишь миг, но видеть, Чего жестоко был лишен под солнцем.

КОЛЛИДОРА

(в сторону)

Какое благородство! Заслужил он Не отвращение, не жалость, а любовь…

(Обращаясь к Аристону.)

О мерзкое чудовище, тебя Я полюбила, вовсе не желая Любить, и, более того, страшась Тебя, кого люблю, и ужасаясь Своей любви, с природой несовместной, А также не одобренной богами. Ты победил. Достойно восхищенья То, в сколь малом теле поместилась Столь необъятная и верная душа!

ХОР ЗАГРОБНЫХ ТЕНЕЙ

Словно в сугробах замерзшего леса Жаркое пламя зажгли вы, Двое, любовью согреты, за гробом Ныне, как прежде, вы живы. Вечно ли будет гореть это пламя, Что яро пылает? Ужели, Покинувши угли, покрытые пеплом, Уйдете скитаться без цели?

Хор покидает орхестру. Вслед за ним уходят Аристон, Коллидора и прочие.

Драма на ходулях

Некоторое время сверчки молчат, размышляя о творении Эврипида.

– Так он что, этот Архимед, он это… он у тебя минимал, что ли? – спрашивает Сеня.

– Именно, – говорит Эврипид.

– Тогда почему его все боятся? Как-то неправдоподобно.

– Видишь ли, Сеня, древние греки, как, впрочем, и наши современники, очень пугались, когда рождалось что-нибудь ненормальное… В смысле, отличное от привычной нормы. И сразу же уничтожали уродца, чтоб зараза не шла дальше…

– Коська, не говори гадостей! – взвилась Лорелея. – Ты сам урод!

Эврипид будто и не слышит.

– А кроме того, они видели в необычном послание свыше – дескать, боги сердятся, так что не ждите ничего хорошего.

– А что? Минимал-депеша – это круто! – говорит Петруша. – По прочтении сжечь.

– Со скалы сбрасывали, – поправляет Эврипид.

– А я бы кое-кого сожгла, – мечтательно произносит Лорелея. – Сами знаете кого.

– Ну блин, не понима-а-ю… – недоумевает Сеня. – Почему бы им не думать, что маленький человек – это прикольно?

Отвечает Ленский. Он ревнует к Костиным талантам, и ему не терпится доказать, что и он может не хуже:

– А вот это, Сенечка, ты попал в точку. Думали, конечно, думали. Только в других местах и в другое время. Много позже. Веке в семнадцатом. При дворах всех европейских королей имелись маленькие люди. Для потехи. Шуты. Очень было модно. Говорят, что у нас в России первым карликов завел Петр Первый. Ну а после него бум начался. Тогдашние элитарии расхватывали карликов и карлиц, как пирожки, кто сколько достанет. У императрицы Анны Иоанновны их было штук двадцать…

– Штук? – спрашивает Лорелея. – Ты думаешь, что ты циник, а на самом деле просто дурак.

И здесь не упустила! Куснула. Но в том, что касается фактов, Ленский прав: карлики и лилипуты почему-то очень интересовали Петра. Он даже пытался разводить их, как собак или лошадей, чтобы получить большое поголовье, но у него ничего не вышло. Забавно, что его любимого карлика звали Сверчком. Когда Юрганов давал название первому – Мишиному – театру, он этого не знал. Поразительное совпадение, которое, впрочем, не имеет никакого смысла. Просто случайное тождество…

– Может, и этот… как его… олигархер хочет из нас шутов сделать? – спрашивает Петя.

Наверняка, мысль посетила не его одного, но никто, кроме простака, не решается ее озвучить. Юрганов спешит успокоить коллектив:

– Никакого шутовства. Очень серьезная и ответственная постановка.

– А чего, можно и покувыркаться, – говорит Петруша.

– Так что, про саму пьесу никто не скажет? – обиженно спрашивает Эврипид.