Владимир Медведев – Ловушка для сверчков (страница 45)
Этой ехидной репликой завершается эскапада Ленского. Сам же он против обыкновения даже не огрызается. Краснеет и эдаким печальным демоном, духом изгнания выходит из трапезной.
– Влюбился, что ли? – фыркает Петруша.
Лора своего не упускает:
– А ты не знал? Давно и тайно влюблен. В себя…
– И притом безответно, – уточняет Эврипид.
Однако вскоре выясняется, что не только в себя, а чуть позже – что и не безответно. Сверчки, к великому своему удовольствию, получают возможность наблюдать за развитием романа в подробностях, поскольку Бурлыжник становится для них своего рода паноптикумом, где невозможно укрыться от чужого глаза. По правде говоря, вначале ничего особо романтического не наблюдается. Ленский краснеет в присутствии Марины, смущается, вздыхает, а она того не замечает. Ей в голову не приходит, что такой высокомерный, неприступный джентльмен, истинный Байрон, пусть даже миниатюрный и в детских штанишках, способен обратить на нее внимание. Тем более что байронизм и робость в любовных делах плохо сочетаются. Как правило, байроны – это лермонтовские демоны, коварные соблазнители, которые без зазрения совести разбивают женские сердца. Это даже входит в их кодекс. Вертеры среди них – исключения.
Ко всеобщему удивлению, романтический посыл Ленского не остается без ответа. Романтическая натура девушки жаждет не просто возлюбленного, но романтического героя, коих среди современных молодых людей не сыщешь. Ленский очаровывает ее «тайным воздыханием», которое относится скорее к сентиментальному стилю покорения женского сердца, нежели к романтическому, но Марина не сильна в стилях. Тайное воздыхание – именно то, в чем она нуждается и чего ждет.
Роман Марины и Ленского, подобно тюремным романам, краток и стремителен. Наверное, он не мог стать иным, поскольку действительно тюремный. В своем роде.
Юрганов, будучи большим и глядя на вещи с точки зрения больших, пытается понять, как большая привлекательная девушка может влюбиться в столь маленького мужчину. Ну ладно, пусть маленького, но не настолько же! Случается, конечно, видеть фотографии рослых красавиц с мужьями, которых несложно носить с собой в дамской сумочке. Но те мужья – знаменитости: богатые киноактеры или нефтяные шейхи. Деньги и известность служат огромным увеличительным стеклом. Но избранник Марины – бедный актер средней руки. Что она в нем разглядела?
«Марина – хорошая девочка, – думает Юрганов. – Но кто знает, какие бесенята прячутся в душах хороших девочек». Нет, он не циник или женоненавистник, а всего лишь опасается, как бы кто-либо из больших не обидел его сверчков.
Осмысляют необычный роман и сверчки. Впервые о нем заговаривают вслух (правда, в иносказательной форме) за столом в трапезной. При Марине. Петруша, глядя перед собой в пространство с театральной задумчивостью, изрекает:
– Я вот все про Отелло думаю… Как это Дездемона решилась за него выйти?
Все прекрасно понимают, куда он клонит, и тактично молчат. Сеня, как всегда, встревает некстати:
– Она же не знала, что он ее задушит.
– Вот именно, Сенюнчик, не знала, – радуется подмоге Петруша. – То есть не подумала. А надо было бы подумать, присмотреться… Тогда бы увидела, что он не такой, как все, нестандартный и, стало быть, способен сотворить что угодно…
Вряд ли Марина понимает его намек, тем более что она не слышала недавний диспут между Лорой и Ленским, а самозваный афроамериканец наверняка жалеет о вздоре, который тогда наговорил.
Ольга решительно уводит разговор в безопасную сторону:
– Ты, Петя, сильно отстал от жизни. В современном театре Отелло давно не негр и даже не мавр. А белые актеры, которые его играют, уже не мажут лицо черной краской.
Эврипид возражает:
– Шекспир одиннадцать раз в пьесе употребил по отношению к Отелло определение «черный».
Ольга парирует мгновенно:
– А ты думаешь, «черная пятница» – это про дикаря с острова Робинзона Крузо? А «черные мысли» – это, конечно, мысли негров. А «черный день» – это день, когда негры пришли к власти.
Сеня тоже вносит в обсуждение свою лепту:
– Говорить «негры» нельзя.
– Негр или белый – какая разница, – возражает Татьяна. – Главное, что мужик. А от мужика всегда жди какой-нибудь гадости. Если не задушит, так в душу плюнет. Ты, Костя, лучше скажи, сколько раз Шекспир называет Отелло male shauvinist pig?
Анна Михайловна оживленно замечает:
– Ну, так любого мужика можно назвать безо всякого Шекспира.
Ей лучше знать – подкаблучника Йована она ласково зовет «моим поросеночком». Впрочем, любая, кому достался бы этот пухленький, румяненький серб, вряд ли нашла бы для него лучшее любовное прозвище. При этом Анна Михайловна, в отличие от Татьяны, не феминистка, но если ей выпадает случай кому-нибудь – хоть мужчине, хоть женщине, – по ее выражению, впендить, она никогда этой возможности не упускает. Чтоб знали. И уважали. Положение племенного вождя обязывает.
Йован делает вид, будто не о нем сказано.
Рассудил всех Старик:
– Вспомните лучше, что Христос сказал: пусть оставит человек отца и мать и прилепится к жене своей, и будут два одною плотью, так что они уже не двое, но одна плоть.
– Я не возражаю, – говорит Йован. – Надо прилепиться…
– Ах, какой молодец, – одобряет Матушка. – Христу он не возражает. Ишь, прилипала.
Лорелея с раздражением следит, как обсуждение удаляется все дальше и дальше от злободневной темы, и наконец не выдерживает:
– А я думаю, что Отелло просто срубил дерево не по себе!
– При чем тут Отелло?
Сверчки настолько увлекаются битвой убеждений, что забывают, кого они обсуждают под маской Отелло.
– А при том! – отрезает Лорелея.
– Во-первых, каждый сам решает – по себе или не по себе, – говорит Ольга. – А во-вторых, никто еще ничто или никого не срубил.
– Срубит, – мрачно обещает Лора.
И столько яда в этом обещании, что все на миг притихают, словно перед ними вдруг открылось что-то страшное и опасное.
Лора оказывается права, но лишь отчасти. Ничего страшного и опасного при исполнении ее пророчества не происходит. В следующий раз сверчки обсуждают новый этап волнующего всех романа, собравшись в гроте на краю розария. Ленского с ними нет. Как ни странно, любовная тема опять переплетена с расовой.
– Я понимаю, почему Володька корчит из себя негра, – на этот раз сам Петруша корчит из себя знатока человеческих душ.
– Вжился в роль, – фыркает Татьяна.
– Нет, не только из-за роли… Володьке хочется быть большим, пусть даже черным. Ему кажется, если он притворится негром, то станет огромным, как Отелло. Кабы не эта роль, Володька на Марину взглянуть бы не решился.
– А будь Володя негром, она бы с ним сошлась? – спрашивает Алия.
– Ха! Спрашиваешь, – восклицает Петруша. – На раз. Русская женщина с любым сойдется.
Карл ворчит угрожающе:
– Эй, на русских баб бочку не кати. Дездемона кто, по-твоему, была?
– Тише вы, – шикает на них Маша. – Володя идет.
Из-за розовых кустов, цветущих на повороте дорожки, выплывает Ленский, окруженный незримым сиянием. Он не идет, а будто левитирует над самой землей на воздушной подушке, не касаясь стопами цветных плиток.
Маша хлопает в ладоши. Вслед за ней аплодируют Матушка, потом Старик, Сеня, а затем недоброжелатели Карл, Петруша, Татьяна, Анна Михайловна и скептики Эврипид и Данила Квон. Это особые аплодисменты. Такими пассажиры в наши дни чествуют командира огромного лайнера, благополучно посадившего самолет на взлетную полосу. Те, кто сидел на скамье, вскакивают. Все смотрят, не отрывая глаз, как он нисходит к ним, обыкновенным смертным. Счастливое развитие романа Ленского и Марины представляется им победой мира маленьких и слабых над большими и сильными, даже если это всего лишь любовная победа. Они завидуют ему. Он проломил границу и вошел к большим людям как равный. Юрганов с грустью вспоминает Мишу, бедного Кузнечика, который тоже попытался пробить барьер, но потерпел поражение. Режиссер от всей души надеется, что Володю Ленского не ждет трагический финал.
– Уважуха! – Карл, который в мирное время презирает Ленского как мужчину, хлопает его по спине.
– Честитам, прийателю, – поздравляет Йован.
Анна Михайловна, вместо того чтобы одернуть поросеночка, проявившего самостоятельность, неожиданно к нему присоединяется:
– Никак, Владимир, не думала, что вы способны на такие подвиги…
Неудивительно, что чествуют доброжелатели. Но и недоброжелатели не отстают. Петруша – тот воздерживается от ядовитых насмешек, а это стоит десятка иных славословий.
Удивляет всех Лорелея. Подходит к Ленскому и молча целует его в щеку.
Миша тоскует
Миша Кузнецов поведал мне историю своей жизни. Теперь я не только придворный драматург, но и придворный биограф. Не скажу, чтоб меня тяготила эта должность. Я рад любой возможности заглянуть в прошлое собратьев по судьбе, чтобы понять, почему она сложилась так, как сложилась. Особенно если собрат – гений.
Кстати, Михаил – единственный, кто зовет меня по имени, а не по прозвищу. Причем полным именем. Подозреваю, причиной тому забавная слабость гения. Было бы зазорно, если б его жизнеописание составлял какой-то Костя или, того хуже, человек с иронической кличкой. В его окружении все должно соответствовать, все должно быть высшего качества. На меня падает отсвет величия Михаила Кузнецова. Тем не менее к своему биографу он обращается на «ты».