Владимир Медведев – Ловушка для сверчков (страница 46)
– Ты, Константин, человек молодой…
В действительности он моложе меня.
– …так что вряд ли слышал имя – Роман Кузнецов.
И впрямь не слышал.
– Это мой отец. В свое время был актер известный, восходящая звезда. Его со Смоктуновским сравнивали и даже предсказывали, что Кузнецов самого Смоктуновского затмит. Он как раз из Свердловска в Москву перебрался в Театр на Таганке, и Любимов собирался ввести его во второй состав, дублером Высоцкого в «Гамлете». Я уверен, что он бы и Высоцкого со временем превзошел, но не судьба. Дело темное, отец никогда о нем не рассказывал, так что не могу сказать, он ли убил или подставили, но судили его за убийство молодой девушки – я даже имя ее помню: Елизавета Воронцова, раскопал в старых газетах, – и осудили на пятнадцать лет строгого режима. Через семь лет за примерное поведение перевели на вольное поселение, так он оказался в поселке Мунгуй, где я впоследствии родился. Женился на моей маме. Пошли у них дети. Коля, Надя, Света, ну и я, младший…
Росли мы, как растут дети в любой семье, и не знали, что к нам приглядываются, следят, как растем. Отец ничего не подозревал, но все родичи знали, что есть в роду наследственный порок – рождаются порой недоростки. Это как злая лотерея – выпадет или не выпадет…
Рискованно было влезать с вопросом, мог осерчать и замолчать, но я не утерпел и спросил:
– Как же вашего родителя не предупредили, когда он посватался?
Михаил недовольно поморщился. Он терпеть не мог, когда его перебивали. Однако на этот раз стерпел – биографу прощается.
– Он был человек чужой, со стороны, местных дел не знал. При этом и сам не без порока. А если бы предупредили, он, возможно, на маме и не женился бы. Она красавица была, но всем в поселке было известно, что родовой изъян нашей семьи передается по женской линии, и местные парни рисковать не хотели. Так что, если б не подвернулся чужак… А семья получилась хорошая, дружная… И счастливая, кабы не младшенький… Черт возьми, мне бы следовало поторопиться и родиться первенцем! Но я чего-то подзадержался и угодил не в ту жизненную колею…
Я опять его перебил:
– Но тогда, может быть, и таланта не досталось бы.
Смешно сказать, но моя реплика его удивила.
– Оригинальное предположение. И как ты себе это представляешь?
Я смутился.
– Старший ваш брат чем занимается?
– Механизатор.
– Но не актер?
– Нет, разумеется. Актером стал только я.
– А родись первенцем, были бы механизатором.
– Глупости! Я винт от гайки не умею отличить. А ты, надеюсь, не хочешь сказать, что талант распределяется между сиблингами по порядковым номерам?
Подивившись, что ему известно слово «сиблинги», я поднял руки: сдаюсь. Не надо было его подначивать. Тайный бесенок толкал. Спросил:
– Но, если следили, как растут дети, почему вас не начали вовремя лечить?
– Поздно узнали, что есть лекарства, – отстраненно, без малейшей горечи объяснил Михаил. – Но это в столицах, а в нашей глуши о них даже не слыхивали. Одно утешение: я хоть и мал был, но смышлен. А когда пошел в школу, выяснилось, что еще и талантлив. Прежде дома стихи на лету запоминал и очень похоже брата и сестер, а в школе – одноклассников передразнивал. А когда на школьном утреннике увидел постановку – какую-то немудреную пьеску, в которой старшеклассники играли, стал проситься в театральный кружок. Мне, конечно, отказали, мол, годами и ростом мал. А я места себе не находил – хочу в театр.
Мне было лет десять или одиннадцать, когда отец сказал: «Актер – ремесло нелегкое, хочешь стать актером – учись». И стал учить меня всему, что сам знал и умел. Умел он очень многое – закончил ГИТИС, да и опыт, не говоря о даровании. Дядюшка мой Арсений Федотович, мамин брат, говорил ему: «Зря ты парнишке голову морочишь, ложные надежды внушаешь. Не возьмут его ни в один театр». А отца как заклинило: «Раз у меня не вышло, передам сыну, а дальше пусть судьба решает. Его судьба обделила, так передам ему мастерство – единственное, что у меня есть. Больше ничего дать не могу». И добился своего.
В конце концов взяли меня в драмкружок. На школьные постановки люди валом валили – поглядеть на маленькое чудо. Хоть какая-никакая, а слава. А на районные конкурсы кружок без меня выезжал. Отец возмущался, а ему говорили: «Сами подумайте, мы его на сцену выведем, а нас пристыдят: “Неужели у вас нормальных детей не нашлось?!”» Ну и, честно говоря, я сам был не подарок. Несговорчив, и даже очень. Так что опасались выпускать меня на сцену в конкурсах – неизвестно что отмочу.
Я подслушал однажды, как дядюшка отцу говорил: «Рома, коли они не хотят, вывези Мишу в большой город, а еще лучше – в столицу». А отца гордость и стремление к совершенству заедали: «Нет, еще рано, не готов». А потом оказалось поздно. В несколько месяцев сгорел от рака. А перед смертью просил дядюшку: «Отвези Мишу в Москву, покажи Любимову. Обещаешь?» Дядя пообещал, но в Москву ехать не осмелился, тем более что и Любимова уже нет в живых. Доехал до Саратова и решил сначала попробовать в провинции. В большой театр сунуться не решился. Сначала думал: испытаю там, где попроще, а там видно будет. А тут как раз Юрганов со своими театром для самых маленьких…
– Теперь-то вы на настоящей драматической сцене, – сказал я, каюсь, фальшиво. С ним трудно было найти простой, без затей, тон. Никогда не знаешь, что его заденет и выведет из себя.
– Ты называешь это драматической сценой? – спросил он иронически.
Сам он сцену нашего театра таковой не считал. Его угнетала необходимость играть с «бездарными и бестолковыми школярами», как он выражался. Глупо, пристрастно и несправедливо, как я считаю. Почти все наши были талантливы, но у перфекциониста свой особый взгляд на талант.
Вначале Михаил был полон энтузиазма, но вскоре заскучал, захандрил и, чтобы развлечься, стал выделывать на репетициях всякие фокусы. Всегда исполненные блеска. Так в один прекрасный день Отелло вдруг перешел с шекспировского стиха на сленг.
Признаюсь, стишки сочинил я, но идея была его собственная. Причем нехитрая. Коли Отелло негр, то должен изъясняться не ямбическим пятистопным размером, а рубить грубым трущобным рэпом. Трущобность у меня, конечно, на русском не получилась, не тот язык, и стих вышел довольно гладкий, но у Михаила он звучал как у настоящего гангста-рэпера: