Владимир Медведев – Ловушка для сверчков (страница 24)
Наверное, то же чувство испытывает еврей, впервые оказавшийся в Израиле, – кругом одни евреи и никого, кроме евреев. И что? Да ничего. Просто немного непривычно. Это был целый заповедник будущих героев моей будущей книги, но я слегка растерялся от обилия добычи, а потому не мог решить, с кого начать, с кем завязать беседу. Большинство женщины. Меня это не удивило. Театральные премьеры, художественные выставки, библиотеки, популярные лекции на популярные темы посещают в основном женщины. Мужчины в таких местах, как правило, не водятся. Правда, здесь их было достаточно. Странная фраза, не правда ли? Для чего достаточно? Для охоты, разумеется.
Меня начали выслеживать сразу же. Миловидная девушка средних лет и среднего (думаю, сантиметров девяносто пять) роста обратилась ко мне без предисловий.
– Вы ведь не артист?
– Почему вы так решили? – удивился я.
– Я сразу поняла, что актерская карьера не для вас…
Что бы вы ответили на моем месте? Вот то-то.
– У вас умные глаза, – продолжала охотница, – а актеры… они… как бы это сказать… – она замялась, почувствовала, что хватила лишку, и закончила неожиданно: – Кстати, меня зовут Клара.
– Очень приятно.
А как еще было отвечать?
– Притом актер ведет такую ненормальную жизнь, – продолжала охотница. – Работа вынуждает. Вечером спектакль, домой попадает поздно ночью, утром едва отоспится – репетиция. Никакой жизни. Не только семейной, вообще никакой.
Понятно было, куда она клонит. Не охотница, а скорее рыбачка. Закинула удочку посмотреть: клюнет? не клюнет? Я перевел разговор в философский регистр.
– Вы правы, – сказал я (она удовлетворенно улыбнулась: клюнуло). – У артистов почти нет возможности жить настоящей жизнью. Зато они проживают множество ярких жизней на сцене.
Сентенция, прямо скажем, банальная. Однако именно такая и требовалась, чтобы сорваться с крючка. Рыбачка смотала леску, сунула блесну в карман и отошла искать того, кто клюнет.
Открылась дверь комнаты, где, очевидно, заседала приемная комиссия, вышел высокий парень из наших, но с глуповатым лицом деревенского дурачка (ему рыбачка не сказала бы, что у него умные глаза, хотя кто знает, кто знает). Это был не то герольд, не то камердинер. Он провозгласил:
– Лариса Верхоланцева!
И тут же из толпы выпорхнула девушка ослепительной красоты со снежно-белыми длинными волосами, отброшенными на спину. Я не особенный любитель культивированной флоры и не считаю, что делаю женщине комплимент, сравнивая ее с каким-нибудь цветком, но эта красавица действительно походила на гладиолус или орхидею. Могу представить, сколько усилий и ухищрений, включая температурный режим, особую почву, регулярный полив, фитосвет определенной волны, сколько минеральных прикормок, мазей и кремов, спа-процедур необходимо, чтобы вырастить подобную красоту.
Парень, стоявший рядом со мной, печально вздохнул. Я понимал его и мысленно вздохнул вместе с ним. Красота спасает мир, но в руки простым парням вроде нас не дается. Про себя молчу, но и у поклонника Ларисы Верхоланцевой внешность была не ах. Кроме малого роста – несоразмерно длинные руки, укороченные ноги и небольшой горб на спине. Да и личико как у питекантропа. Узкий лоб, тяжелая нижняя челюсть и все прочее под стать.
– Да-а-а-а, – протянул питекантроп. – Это вам не тапочки шить.
Он таким образом выражал восхищение красавицей, но я тогда не знал, что в это присловье он, будучи в разном настроении, вкладывает разный смысл, и понял его буквально. Решил, что высказывание – лучший повод начать разговор, и спросил:
– Приходилось?
И, представьте, угадал.
– Тапочки шить? Случалось, – ответил питекантроп.
Хочешь разговорить человека, расскажи что-нибудь про себя. Это входной билет в доверительный разговор. И я его предъявил:
– Что до меня, то, признаюсь, к ручному труду я мало приспособлен.
– Сядешь в тюрьму, приспособишься.
– Да я-то, вообще, не рассчитываю.
– Я тоже не мечтал. Случай привел, усадил на нары.
– Хотите сказать – судьба? – спросил я.
Он поправил:
– Случай.
– Это одно и то же. Случай – просто одно из проявлений судьбы.
Питекантроп упрямо мотнул головой:
– Глупости. Ты не понимаешь: судьба определена заранее, она уже как бы существует…
– Ясно. Божий промысел.
– Ничего тебе не ясно! – рассердился мой собеседник. – Не может быть никакого Промысла, потому что нет никого, кто промышляет. Там, наверху, – пусто. Судьба – ну, это типа… – Он задумался, подыскивая слово.
«Забавно, – подумал я. – Питекантроп-философ. Надо быть с ним осторожнее, этот в пылу спора и дубиной огреет». Вслух сказал:
– Ага, типа кармы, закона воздаяния.
По его лицу понял, что опять не угадал. Однако за дубину он не схватился, а, напротив, торжествующе улыбнулся:
– Опять мимо. Карму можно угадать и преодолеть. Случай налетает внезапно, его никто не ожидает, с ним никто не справится.
– Ясно, – сказал я. – Отрицание свободы воли. Извращенный вариант фатализма.
В это время дверь приемной отворилась, выпорхнула фея с белыми волосами, вслед за ней вышел герольд-деревенщина и провозгласил:
– Карл Штайнер!
– Это меня, – сказал питекантроп и заковылял навстречу случаю.
С Карлом Штайнером мы разговорились случайно, что, кстати, соответствовало его сомнительной теории. Да и сомнительно было, что примут его в актеры – с его-то внешностью. Не хочу быть грубым, но со свиным рылом нечего соваться в калашный ряд.
Дверь в очередной раз открылась, явив миру моего нового знакомца Карла, а вслед за ним герольда, объявившего:
– Константин Каледин!
Не ожидал, что меня вызовут так скоро, и не успел собраться. Я и не стал сосредотачиваться. И пошел, как был, в довольно рассеянном состоянии. Навстречу мне шел Карл, и у меня против воли вырвался традиционный вопрос:
– Приняли?
Карл подмигнул мне. Понимай как хочешь.
Я вошел в приемную. Герольд вошел следом за мной, закрыл дверь и сел на стульчик, стоящий рядом со входом.
Под приемную, по-видимому, приспособили кабинет кружка рисования. Мольберты были составлены в одну половину комнаты, а в центре стоял большой стол, в центре которого восседал человек, в котором невозможно было не угадать Юрганова.
Выглядел он как эталонный режиссер глубокой древности – середины двадцатого века. Сейчас таких экземпляров осталось очень мало (если вообще хоть кто-нибудь сохранился), и в наши дни режиссер похож на кого угодно – сантехника, бухгалтера, гопника, пчеловода, чиновника, байкера, но только не на Мастера. Юрганов, может быть, последний из гильдии, кто соответствует канону прежних лет: вдохновенно откинутая назад грива смоляных волос, крупное лицо, крупный нос, крупные губы, горделивая осанка, вельветовые брюки, твидовый пиджак и длинный красный шарф, свободно брошенный вокруг шеи.
Справа от него восседал (именно восседал, по всей вероятности, на какой-то подставке, ибо возвышался над поверхностью стола почти наравне с режиссером) невзрачный молодой человек с незапоминающейся внешностью, который едва взглянул на меня и тут же отвернулся. Слева сидел маленький джентльмен средних лет, чрезвычайно приветливый на вид.
– Нуте-с, что вы нам покажете? – спросил Юрганов.
Я встал в позу и объявил:
– Монолог Дмитрия Шемяки из трагедии «Василий Темный».
Маленький джентльмен одобрительно и ободряюще кивнул. Получив нежданную поддержку, я начал декламацию: