Владимир Медведев – Ловушка для сверчков (страница 23)
Я сказал:
– Приглашают не смотреть, а играть самому.
– А что, актеров-травести уже не осталось?
– На целую театральную труппу наверняка не хватит.
– Это шутка? – спросила мама. – Не смешно.
Я не стал мудрить и объяснил напрямую:
– Некто Юрганов создает театр, в котором будут играть лилипуты. Приглашает меня на просмотр.
Мамы нахмурилась:
– Во-первых, я просила тебя никогда не употреблять этого мерзкого слова. А во-вторых, ты уже не в том возрасте, чтобы учиться прыгать через обруч.
– Мама, это будет не цирк, а настоящий драматический театр…
– Очень глупая идея, – сказала мама. – Отрицательная дискриминация. Кроме того, где он разыщет хотя бы десяток маленьких людей с артистическим талантом? Их и среди больших-то единицы.
– Я поеду.
Мама скептически поджала губы.
– Ты, если не ошибаюсь, драматург. А между писателями и драматическими актерами дистанция огромного размера.
– Хочу посмотреть…
– Если ты надеешься пристроить в цирк свою драму только потому, что…
Мысль была оскорбительной.
– Мама!
Ну я тут же догадался, что она пытается уберечь меня от разочарования.
– Хочу посмотреть, что у него получится, даже если он замыслил цирк или неудачный театр.
Мама вздохнула.
– Жаль выбрасывать кучу денег на бессмысленную поездку.
– Сэкономлю. Поеду один.
– Ну уж нет! Даже не думай, – сказала матушка. – Хочешь ехать один? Сразу казни меня. Только, пожалуйста, как-нибудь безболезненно. Иначе я сама буду себя казнить такими казнями, какие тебе не придумать.
– Ма, ну подумай, что со мной случится? Я собираюсь путешествовать не в джунглях, не в пустыне. Кругом будут люди.
– И я о том же, – сказала матушка. – Как подумаю, сердце заходится. Ты ведь ночью выезжаешь?
– В десять тридцать, – уточнил я. – Это еще не совсем ночное время.
– Глупости, – сердито воскликнула матушка. – Темно, значит, ночь и хищники вышли на охоту.
– Хищники и призраки, – уточнил я иронически.
Матушка посмотрела на меня так, будто я ее ударил.
– Костя, ты иногда бываешь такой жестокий. Жестокий и глупый. Вообрази, что я буду чувствовать, зная, что ты в полночь сидишь на пересадке на вокзале в Серове и тебе предстоит ждать поезда еще пять с половиной часов. Думаешь, никто не обратит на тебя внимания? Непременно привяжутся, оскорбят, обидят. Это еще в лучшем случае. Лучше меня знаешь, с чем сталкиваются маленькие люди.
– Мама, по ночам не одни злодеи и психопаты лютуют. Иногда и добрые люди встречаются, вступятся, не позволят издеваться.
– А если тебе в туалет понадобится? А если несколько подойдут, столпятся, тебя от добрых людей прикроют?
– Какое у тебя, матушка, воображение богатое.
Она воскликнула:
– Вот именно – воображение! Ты меня моим воображением казнишь.
Против воображения у меня доводов не нашлось. Сам знаю, какая это коварная штука. И вот утро, купе поезда Самотлор – Саратов, матушка сидит напротив меня, а я, лежа на животе, потому что, сидя на лавке, до столика не достать, пишу письмо Ирине.
Я слегка опоздал родиться в империи, море далековато от места моего рождения – поселка городского типа Бурые Угли, расположенного у черта на куличках, да и с глухой провинцией мне не шибко повезло. После развала СССР вполне благополучный, хотя и небольшой наш городок захирел: шахта закрылась, народ разъехался и, что самое главное, после реформ здравоохранения в Бурых Углях не осталось врачей, которые могли бы определить и вылечить мою болезнь. Конечно, родителям надо было уехать, как это сделало большинство буроугольцев (название-то какое!), но незадолго до того, как шахта закрылась, отец попал в аварию, потерял руку, а вместе с ней шанс найти работу в более пригодном для жизни месте. Наша семья застряла в Бурых Углях, где жизнь постепенно угасала.
Повезло мне лишь в одном: сохранилась поселковая библиотека, в которой остался единственный библиотекарь, Ирина Викторовна. Молодой девушкой она, энтузиастка и идеалистка, после окончания библиотечного факультета попала к нам (правда, меня тогда еще не было на свете) по распределению и, на мое счастье, пустила здесь корни. Не представляю, кем бы я стал, если бы не она…
Наконец-то появился шанс приступить к работе над замыслом, который возник у меня несколько лет назад, но о котором я не писал тебе, потому что не имел возможности к нему даже подступиться. Я мечтал написать книгу о маленьких людях не потому, что сам отношусь к их числу.
Быть маленьким человеком – уникальный опыт, который пройдет втуне и пропадет, если кто-то его не зафиксирует. Нас становится все меньше и вскоре, вероятно, не останется вовсе. Не подумай, пожалуйста, что я о том печалюсь. Напротив, я рад. Человечество справилось еще с одной болезнью, и теперь ее жертвами становятся только по недоразумению, беспечности или трагическому стечению обстоятельств. Во всяком случае, так обстоит дело в так называемых развитых странах, к которым с оговорками относится и наша страна.
Ты, конечно, удивляешься моему прыгающему почерку. Он скачет не от волнения. Поезд немилосердно трясет, буквы шатаются как пьяные, а я еду в Саратов, где режиссер по фамилии Юрганов (ты, конечно, читала о криминальной истории, в которую он угодил) задумал создать театр, в котором будут играть исключительно маленькие люди. Такая вот отрицательная дискриминация. Или наоборот – положительная? Я еще не решил окончательно, как отношусь к идее такого театра. Ты знаешь, я против того, чтобы к маленьким людям относились по-особому и ставили их в исключительное положение (ха-ха-ха! И это пишет человек, который пользуется особой помощью государства из-за перенесенной в детстве болезни). От всего прочего населения земного шара нас отделяет только малый размер. Во всем остальном мы самые обычные люди со всеми человеческими достоинствами и пороками. Наша уникальность зависит не от нас, а от больших – людей высокого роста. Именно ограниченность их взглядов делает нас необычными…
Я понимаю, что мои рассуждения продиктованы беспечностью, которую можно позволить себе в наше относительно безопасное время. В старые времена в любом искажении внешнего вида живого существа, а прежде всего человека, видели проникновение в мир порчи, которая, если сразу ее не уничтожить или не изолировать, будет распространяться, как плесень или ржа…
Не знаю, с чего вдруг расфилософствовался. Наверное, меня тревожит предстоящий просмотр… Да, я, оказывается, еще не сообщил, что еду затем, чтобы попасть в театр… представь, не драматургом, а актером! С чего такая блажь? Никогда не чувствовал в себе тягу к лицедейству. Смалу сочинял и даже стишки писал, но в школьных постановках никогда не участвовал, да меня и не звали. Не место маленькому на сцене рядом с большими. А получил письмо от Юрганова с приглашением, и что-то в душе дрогнуло. Сам не ожидал. Конечно, если не подойду, трагедией не станет. Но не хотелось бы узнать, что есть еще одна область, для меня недоступная, и что важно – не в мире больших, куда не пускают грубые материальные причины, а мои собственные несовершенства, коих у меня и так предостаточно…
Не буду гадать. В любом случае напишу тебе, прошел ли испытание.
Дописав письмо, я эгоистически порадовался, что еду вместе с матушкой. Без нее я не смог бы отправить письмо. Почтовые ящики помещаются слишком высоко. Это несправедливо. На вокзале служебные надписи на кириллице дублируются табличками со шрифтом Брайля, который может прочитать любой слепой. Правда, хоть убей не пойму, каким образом он сумеет найти табличку с надписью. Думаю, эти таблички предназначены для зрячих, чтобы показать, что общество заботится о слепых, но никто не позаботился о почтовых ящиках, до которых смогли бы дотянуться малые люди. Это несправедливо.
Выйдя в Саратове из вагона, я порадовался, что мама не отпустила меня одного. Очутившись здесь в одиночестве, я бы потонул, захлебнулся, был раздавлен людскими потоками такой мощности, какой никогда себе не представлял. Так что первые часы и дни в столице прошли как бы в полусне, и очнулся я, только когда мама подвела меня к зданию, где проходил просмотр, и осталась на улице, сказав:
– Дальше сам.
Я на миг почувствовал себя первоклассником, однако встряхнулся, вернувшись в настоящее время.
В дверях столкнулся с рыжеволосой дамой, высокой, чтобы не сказать высоченной, по нашим меркам – никак не менее метра десяти. В больших очках, с волосами, стриженными под каре. Мне не приходилось видеть рыжих в нашем племени, но эта особа была эталонного цвета яркой ржавчины. Похоже, не крашеная. Мы одновременно подошли ко входу. Я отступил в сторону:
– Дамы первые.
Она лишь фыркнула:
– В цивилизованных странах за такие слова мужчин кастрируют.
Однако прошла в дверь мимо меня, как атомный ледокол мимо тюленя на льдине. Я ошеломленно глядел, как кильватер за ней мгновенно зарастает льдом. Затем по тонкому ледку вошел в вестибюль как раз вовремя, чтобы услышать, как рыжая феминистка, задрав голову, требовательно вопрошает охранника в черной униформе при входе:
– Где здесь просмотр?
Охранник, глядя на нее сверху вниз, ответил чрезвычайно почтительно:
– Вам туда, направо, вверх по лестнице на второй этаж, а там… Да вы сами увидите.
Он был прав. Левая половина большого холла на втором этаже была заполнена народом. Если смотреть на толпу моими глазами, в ней не было бы ничего необычного, кабы не пяток больших людей, которые возвышались над нашими головами, как движущиеся гиганты острова Пасхи (менее драматический, но более обидный образ – как воспитатели над малышней в детском саду).