Владимир Медведев – Ловушка для сверчков (страница 22)
Я не сдержался и позже, вечером, укорил:
– Не ожидал от вас, Василий Иванович, что примете участие в балагане…
Он ответил:
– Я, Кирилл Максимович, тоже не одобряю. Артист обязан строго себя держать. Но сами видели, как наша молодежь приуныла. Минимала в детский костюмчик одеть – все равно что чернокожему футболисту банан показать. Ничего вроде особенного – фрукт и фрукт, но до смерти обидно. За такое в иных странах, если не ошибаюсь, под суд отдают. А нам, в России, на кого за штанишки подавать? И кто у нас такую жалобу примет? Вижу, скуксились наши ребята, приуныли, задумались. Вот я им и подал пример: не робейте, ребята. Пусть другие смущаются. Мало ли, что штанишки короткие, – ангелы вон Божии вообще без трусов летают…
Ошарашил он меня.
– А почему вы думаете, что без трусов? – спросил я растерянно.
– А на кой ангелам трусы? Это же нелепость получится. Да и в книгах нигде не сказано об исподнем…
Да, озадачил меня Старик вольнодумием. Удивил. Но своего он добился. Молодежь приободрил. Вслед за ним на подиум выскочил Петруша. Этот уж оторвался вовсю, изображая младенца, который учится ходить. Зрители хохотали в восторге. Я негодовал. С трудом себя сдерживал. Ненавижу, когда актер бессмысленно кривляется. Артист должен хранить творческий огонь в себе и возжигать его только на сцене. В этом он подобен священнику, который не станет служить обедню в супермаркете или на автозаправке. Артистический жест должен быть наполнен высоким смыслом. А тут балаган. Цирк. Вот где сверчкам самое место – в цирке. Мой Миша никогда не унизился бы до фиглярства перед халдеями. Но что с этих-то взять?! Не артисты. Актеры! Сверчки.
Такие мысли посетили меня в тот миг. Злобные, недостойные. Я почти сразу опомнился, устыдился и мысленно оправдался перед собой: хулю сверчков лишь потому, что они не могут заменить мне Мишу.
К моему облегчению, никто из мужчин не стал фиглярствовать, подобно Петруше, – каждый ограничивался краткой шарадой, предлагая зрителям угадать, что изображается. Один только Ленский отказался лицедействовать. Угрюмый, насупленный, он вышел на площадку, глядя прямо перед собой, спустился по лестнице и застыл рядом со Стариком, как каменное изваяние дошкольника в пестреньких ситцевых трусиках.
А женщины – те вообще делали несколько танцевальных па и слетали вниз по лестнице как эльфы или крохотные феи. Матушка в неприлично короткой юбке спустилась с подобающей степенностью. Спорхнула вниз Ольга в синем сарафанчике в ромашках. Вслед за ней появилась Алия, стройная и гибкая, как язычок белого пламени, в белоснежной маечке с двумя вишенками, свисающими на черешках с веточки, оперенной зеленым листиком…
– Ух ты, какая вишенка сладкая!
Это Сом, протолкавшись средь зрителей, встал в переднем ряду.
– Съел бы я эту ягодку!
Карл, стоящий с ним рядом, злобно ощерился:
– Не дотянешься.
Сом усмехнулся:
– Это как посмотреть, – повернулся, растолкал окружающих. – Эй, Вишенка, пока! – И, поигрывая резиновой тонфой, зашагал к посту на воротах во всем своем агрессивном великолепии, с наручниками на поясе и рацией на плече. Приземистый Гулливер в черной униформе…
А на подиуме появилась меж тем злобная белокурая звезда, Лорелея, гвоздь программы. Я и сам ожидал ее появления не без любопытства – неужто и впрямь настолько волосата? Но она не спешила с выходом. Все наши дамы уже показали себя, так что коллектив знал, что ее черед, и с нетерпением ждал гормональной диковинки. Конечно, не бородатая женщина, но все же… Она, злыдня, выжидала, пока общество достаточно накалится. Зрители, разумеется, ни о чем не подозревали, но вторили сверчкам:
– Лора! Ло-ра! Ло-ра!
Явилась наконец.
– Ура-а-а-а-а!
Алые шортики, беленькая маечка, венок асфоделей на белокурых локонах. И абсолютно гладкие, как у целлулоидного пупсика, ноги. Если на них и росли какие-нибудь волоски, то отыскивать их пришлось бы с лупой.
– У-у-у-у-у, – завыла в разочаровании мужская половина труппы.
– Обманщица, – резюмировал Ленский. – Ты мечту мою разрушила. Я надеялся увидеть медведицу, а явилась всего лишь кривляка.
Лорелея мгновенно нашла, на кого перекинуть тему.
– А почему Кирилла Максимовича не переодевают?
– А его-то зачем? – спросил Петруша. – Он из этих… надсмотрщиков.
Это было что-то новое. Никто из сверчков ни разу мне не хамил. Актеры – люди самолюбивые, так что наверняка время от времени один из них чувствовал себя обойденным или обиженным, прохаживался в мой адрес, бурчал, но только тайком, со своими. Точно я этого, конечно, не знал, всего лишь предполагал – шпионов у меня в труппе не водилось. А открыто мне никогда не дерзили. Как бы то ни было, бунт следовало подавить в зародыше. Однако не успел я взяться за хлыст, как за меня вступился Старик:
– Глуп ты, Петруша. Кирилл Максимович нам отец.
Но и я промолчать не мог.
– А ведь ты прав, Петя, – сказал я. – Надсмотрщик, злодей. Устыдил ты меня, Петя. Совестно мне, Петя. Такого человека в неволе томлю. Стыдно мне. Отпускаю тебя, Петя, на волю. Больше моей власти над тобой нет. Лети куда хочешь. Все, свободен ты. А может, еще кто желает из-под моей тяжкой руки на свободу вырваться?
Народ безмолвствовал. Откликнулась Ольга:
– Кирилл Максимович, он не со зла ляпнул и не от дурости даже, а от страха…
Она не Петрушу оправдывала, а убеждала меня, что сверчки любят меня и полностью доверяют. Тогда и они опомнились:
– Кирилл Максимович, да мы…
– Вы Петьку, злодея, не слушайте…
Я прикрикнул на них:
– Хватит! Что это за представление на людях?!
Замолчали. Слава богу, подоспела Марта Рудольфовна:
– Идите за мной. Покажу, где вы будете ночевать.
Мужчинам отвели под ночлег тренажерный зал, где на полу разложили маты.
– Если каждому дать по матрасу, это сколько же полезной площади зря пропадет, – сказала Марта Рудольфовна. – Пусть валетиком спят.
Старик Калачев занял беговую дорожку. Ухватил один из матрасов за край и потащил его по полу, как муравей, волокущий огромную плоскую сине-белую полосатую личинку. Петруша бросился помогать:
– Василий Иванович, дай подсоблю. Куда нести?
Изгнанный на волю, он страшно суетился, чтобы вписаться назад.
– Тащи к беговой дорожке, – пропыхтел Старик. – На ней лягу.
– Разреши, я с тобой.
– Ночуй, – пропыхтел Старик.
Ему было все равно. Он не выделял никого из труппы.
Сеня по примеру Старика захотел лечь на возвышении и поволок матрас к гимнастической скамье. В театре ему был присвоен громкий титул «помощник режиссера», но его точнее было бы назвать «нянем» – он помогал сверчкам, когда те не могли самостоятельно дотянуться до выключателя, крана в душевой кабине и прочего в таком же роде. Принимать помощь от «больших» было бы для минималов унизительнее.
Я взял его в труппу за высокий рост – сто двадцать сантиметров. Подрасти Сеня всего лишь на пару сантиметров, он считался бы человеком нормального, хотя и очень малого роста. Сочинители норм сочли, что минималы – это люди ниже ста двадцати сантиметров. Таланта у Сени ни на грош, но и он выходит на сцену в качестве «кушать подано».
Экзамен
Мама положила на мой письменный стол конверт и спросила:
– От кого это, Константинушка?
Ненавижу это обращение, отражающее парадоксальное матушкино ко мне отношение: я вижусь ей взрослым и одновременно малым ребенком. Наверное, так всякая мать относится к своему дитяти, но у меня случай особый…
Я пожал плечами:
– Хоть убей, если знаю от кого…
Ясно, что не от Ирины. Последнее письмо от нее пришло пару дней назад. К тому же она вписывает адрес от руки, а конверты выбирает с каким-нибудь изысканным рисунком. Не знаю, где она такие находит. Мама покупает с цветочками, котиками или поздравлением с Восьмым марта. Ни от кого более бумажных писем я не получаю, если не считать официальных посланий от социальной службы и назойливых рекламок, которые мама, достав из почтового ящика, тут же выбрасывает в картонную коробку, поставленную в подъезде специально для этой цели. Издательства шлют мне отказы по оптоволокну. Кроме Ирины, друзей, скучающих по эпистолярной переписке в старинном духе, у меня нет. Все пишут в мессенджерах, где любую эпистолу можно уместить в пару фраз.
Вспыхнула надежда: журнал «Театр» избрал старомодный способ связи, чтобы придать торжественность известию о публикации моей драмы… Вспыхнула и угасла.
Не торопясь, я взял ножницы, разрезал конверт, извлек из него листок. Прочитал.
– Что пишут, Костенька? – спросила мама.
– Приглашают в театр.
– С чего вдруг такая честь? – удивилась мама. – Заманивают? Наверняка цены на билеты заоблачные…
Цены на билеты – наша больная проблема. Две пенсии – моя, прилично маленькая, а мамина неприлично – не позволяют смотреть все, что хотелось бы, не говоря уже о местах в партере или первых рядах на балконе. Приходится смотреть весь спектакль, стоя на ногах; сидя в кресле ничего не увидишь, кроме затылков сидящих впереди.