Владимир Медведев – Ловушка для сверчков (страница 14)

– А в остальных домиках кто? – спросила Маша.

Она самая молодая из нас, а потому настолько любопытна, что не может удержаться от вопросов. Остальные старались хранить невозмутимость.

– Увидишь, – Сом подмигнул ей и заорал: – Банхар! Хасар! Очир!

Три большие черные собаки не спеша вышли из своих апартаментов и так же, как Буч, растянулись кто где, ни разу не взглянув на посетителей. Будто нас здесь не было. Сома они, впрочем, тоже не уважили.

– Я думала, будут звери, – разочарованно протянула Маша, – а это собаки.

– Звери, – поправил Сом.

– Собака не зверь, – заявила Маша.

– Уверена? А ты знаешь, что эти милые собачки – людоеды?

– Собаки не едят людей.

– Еще как едят. Если поймают.

Меня при этих неожиданных в этой обстановке словах мороз пробрал. Словно вдруг начало разворачиваться наяву забытое, вытесненное воспоминание, которое оживает только в ночных сновидениях, когда мне снится, что я опять оказался в расположенном у черта на куличках умирающем городке Бурые Угли, где я родился и вырос, и иду по безлюдной улице Паустовского в районе под названием Химзавод, куда родители запрещали мне даже заглядывать, не то что там гулять. Зачем и почему меня туда понесло? Кажется, отец чем-то обидел и я решил поступить ему назло… «Я не собака, чтоб сидеть на привязи». Сколько лет мне тогда было? Одиннадцать, двенадцать?

Во сне мне всегда с кинематографической отчетливостью видится эта улица – два ряда одинаковых бараков с пустыми, без стекол, окнами, со стенами, покрытыми язвами осыпавшейся штукатурки, с косо повисшими на петлях разбитыми дверями… Дом, где мы жили, тоже был, как теперь понимаю, довольно обшарпанным, но, по крайней мере, не был обезображен так страшно вандалами, разрухой и погодой.

Как ни странно, улица мне нравилась. Она напоминала декорацию к приключенческому фильму, где герой попадает в заброшенный город в чужом краю и с ним происходят всякие приключения. Я, естественно, воображал себя таким героем, пустая трущоба казалась мне романтической, а безлюдье гарантировало, что никто ко мне не привяжется, не оскорбит, не дернется в мою сторону, чтобы напугать, не щелкнет по лбу… Мало ли что придет в голову взрослым большим. Почему-то они сразу распознавали во мне не просто ребенка, а маленького. Так что на химзаводской улице я был спокоен, никаких особых приключений или трудностей от экспедиции не ждал. И не был к ним готов, а потому был неприятно поражен, когда из-за дома на перекрестке мне навстречу вышла небольшая собачья стая. Их было пятеро. Взрослые, пожалуй, сочли бы собак небольшими. По сравнению со мной они были огромными. Разномастные, исхудавшие, запаршивевшие и очень серьезные, они в полном молчании рассредоточились и остановились очень близко – метрах в трех от меня. Никто даже не рыкнул – готовились к нападению. Ждали команды? Кто у них вожак? Наверное, самый лохматый и взъерошенный…

Я не помнил, надо ли смотреть им в глаза или, напротив, они сочтут это вызовом. Но это не имело значения. Они непременно нападут. Я не знал, что делать…

И вдруг в памяти вспыхнул рассказ Ирины (в то время я, конечно, называл ее Ириной Викторовной). Она всегда беседовала со мной, когда я приносил сдавать прочитанные книги и брать новые. Если не было очереди. Впрочем, если очередь была, я дожидался, пока все уйдут. Но вообще-то народу в библиотеке было немного. Некому было читать. Ирина Викторовна как-то рассказала про англичанку, которая путешествовала по Индии с рюкзаком и спальным мешком. И вот проснулась она в одно прекрасное утро, вылезла из палатки и увидела, что ее окружает огромная стая каких-то небольших обезьян, очень недовольных ее вторжением в их владения. Обезьяны не едят людей, насколько ей было известно, но покусать, избить или разорвать на куски, набросившись всем скопом, – это пожалуйста, за милую душу. Они чего-то ждали. Возможно, команды вожака, а может, просто присматривались, определяя, способна ли женщина дать отпор… Но где уж человеку выстоять против оравы злобных обезьян. Англичанка сразу распознала среди них вожака. Она сунула руку в рюкзак, нащупала пакетик с какими-то орешками и швырнула подарок вожаку. На ее счастье, обезьяний предводитель сумел разорвать пакетик и достать орешки. Он принял дань и приказал своим убираться. «Хорошо, что женщина была вегетарианкой, – сказала в заключение Ирина Викторовна. – Открыть жестянку с консервами вожак не сумел бы. Представь, в какую он пришел бы ярость…»

Длинный этот рассказ промелькнул у меня в уме за долю секунды. У меня не было ни пакета с орешками, ни даже консервной банки. Чем откупиться? Я сорвал с себя майку, скомкал и швырнул ее вожаку, который мгновенно набросился на тряпку и принялся ее терзать. Майка пахла человечиной, хотя вряд ли была так же питательна. Я сбросил правую сандалию, обутую на босу ногу, затем левую и бросил обе собакам. Те немедленно кинулись отнимать добычу друг у друга, рыча и огрызаясь. Обо мне они на миг позабыли. Сколько у меня времени? Десять секунд? Двадцать? Я со всех ног бросился к ближайшему бараку. Собаки, увлеченные борьбой за трофей, не заметили моего бегства. Я ворвался в подъезд, прошлепал босыми подошвами по осколкам штукатурки на деревянной лестнице и юркнул в полуоткрытую дверь ближайшей квартиры. Кое-как приладил косо висящее дверное полотно, затем – к окну. Если увижу, что они по моим следам врываются в парадную, буду держать дверь…

Собаки кружили вокруг бесполезных трофеев, не понимая, куда исчезла добыча. Шустрая шавка, унюхав на щербатом асфальте мой запах, двинулась к подъезду. Остальные потянулись за ней. Перед входом остановились. Я отошел в глубину комнаты, чтобы меня не увидели. Достаточно было одному из псов поднять голову. Сердце бешено стучало, я задыхался и все же осторожно придвинулся к окну, чтобы узнать, что делают преследователи. Конечно, никому из них не пришло на ум взглянуть вверх. Стая нерешительно топталась у входа. Я догадался, что одичавшим псам страшно. Нет, скорее, страшновато. Они уже забыли, что жили когда-то с людьми. Что там внутри, в человечьей берлоге? Вернее всего, какая-то ловушка и лучше туда не соваться. Потоптавшись у подъезда, они потрусили прочь. Одна пожива ускользнула, надо искать другую…

Это я уже позднее, когда немного успокоился, когда перестал трястись, понял, что был поживой. Едой. Пищей. Мысль плохо укладывалась в голове. Честно говоря, и сейчас не особо представляю, что кто-то может меня съесть. То есть сознаю, но не представляю. И теперь, глядя на черных великанов, возлежавших, как сфинксы, в разных концах вольера, я вновь ощутил себя мальчиком, смертельно напуганным столкновением со страшными существами, которых меня приучили считать друзьями человека… Мол, они немного опасны, но не более того. Не дразни, не укусят. Но я знал, Сом прав: поймают – съедят.

– Вы нарочно нас пугаете, – не унималась Маша.

Сома ее настойчивость даже умилила.

– К сожалению, нет никого под рукой, чтоб тебе доказать, – смеялся он. – Может, кем-нибудь из лауреатов пожертвуем? Для наглядности. Кого бы ты выбрала? Давай этого… злобного скормим.

Маша топнула ногой.

– Перестаньте! Какие гадкие шутки.

На этот раз Сом рассердился.

– Не хотел об этом заговаривать, но ты сама напросилась. Генерал их специально натаскал, чтобы рвали людей. Съесть, врать не буду, еще никого не сожрали, но это только потому, что им не дали. Пока один только случай был. Собачек по ночам выпускают, чтобы сторожили. Один пассажир перелез через забор со стороны парка, думал, охрана не засечет. Ну и пришлось отнимать его у собачек. Порвать-то они его порвали, а слопать не успели…

Маша чуть не плакала, но стояла на своем:

– Все равно не верю.

Я потихоньку посмотрел на Кирилла Максимовича. Он отвернулся от собак, был мрачен и бледен. Его, как и меня, одолевали воспоминания.

– А почему они молчат? – спросила Маша. – Идешь по улице, а за каждым забором собаки надрываются, лают как сумасшедшие. А эти…

– Гордые. Слишком себя уважают, чтоб лаять на всякого. Только ночью на дежурстве подают голос. Указывают, где нарушитель.

– А может, они немые, – пропищал Петруша делано кукольным голосом.

– Хочешь послушать? – спросил Сом.

– Не надо! – закричала Маша. – Я не хочу!

Сом обвел взглядом народ, стоящий у решетки.

– А вы как, господа лауреаты? Будем слушать?

И, не дожидаясь ответа, рявкнул:

– Голос!

Черные псы вскочили и, не сходя с места, разразились оглушительным лаем. Народ попятился от загородки.

– Взять! – рявкнул Сом.

Собаки бросились к нам. Встав на задние лапы, опираясь передними на решетку, они внезапно сравнялись ростом с большими людьми, и оттуда, с высоты, орали страшными хриплыми голосами, что сделают с нами, когда доберутся.

Народ бросился прочь. Увы, бежал и я. Даже непоколебимые Карл, Данила и Ольга невольно отпрянули на несколько шагов. У загородки остался только Кирилл Максимович.

Сом позволил себе некоторое время понаслаждаться моментом – для того и привел нас в свой зоопарк, чтобы напугать.

– Уймите их! – крикнул ему Кирилл Максимович.

Только тогда Сом скомандовал:

– Молчать! Место!

Собаки смолкли, опустились на четыре лапы, побрели к центру вольера, где сели в ряд, ожидая, по-видимому, дальнейших распоряжений. Я убежал довольно далеко, а потому не слышал, что Кирилл Максимович говорит охраннику, однако по их позам нетрудно было понять, что отнюдь не благодарит за представление.