Владимир Медведев – Ловушка для сверчков (страница 16)
– Поближе к развязке: «Ты помолилась на ночь, Дездемона?»
Маленький мерзавец кивнул и подмигнул! Задорно и даже как бы насмешливо. Да кто он такой?! Что себе позволяет?! Какое право имеет?! Юрганов был готов закричать: «Стоп!» – и задать ему выволочку: если щенок надеется на пробный просмотр, то должен… И вдруг почувствовал, что право мальчишка имеет. Юрганов не сразу понял, куда подевался нахальный пацан и откуда вдруг появился чернокожий боевой генерал немалого роста, но раз уж он возник на сцене, то сразу завладел всем вниманием режиссера. Особым глубоким грудным голосом, характерным для людей черной расы, он проговорил, обращаясь к Ольге:
Вначале Юрганову показалось несообразным, что он чисто говорит по-русски, да еще стихами. Неудивительно, если на родном языке декламирует русский актер, но мавр-то был настоящий, подлинный! И страстью он пылал не русской, а мавританской, открыто и демонстративно себя выражающей. Юрганов уже не различал, на каком языке тот говорит. Мавр скалил зубы, вращал налитыми кровью глазами, но, несмотря на неконтролируемые эмоции, речь его оставалась складной и благозвучной:
Потрясенный, режиссер буквально впитывал каждый его жест, каждую судорогу лицевых мышц и думал: «Вот оно, подлинное чувство! Вот она, механика страсти! Вот что необходимо во что бы то ни стало запомнить, чтобы потом перенести на сцену, передать актерам…»
Генерал навис над распростертой на ложе Ольгой, и все театральные мечтания Юрганова разом улетучились. Он впервые понял, что в действительности скрывается за привычными нам шекспировскими условностями – стихотворной речью, потоком метафор и прочей театральщиной… Какой, к чертям, Шекспир! Банальное бытовое преступление! Бытовуха. Один соврал. Другой поверил. Третий не так понял. А тот счел себя оскорбленным. И все! Убийство. Во всем его физиологическом ужасе. Со всеми судебно-медицинскими подробностями – лопнувшими капиллярами, сломанными хрящами, странгуляционными гематомами… Именно так происходят насильственные смерти – тупо, нелепо, бессмысленно. Омерзительно банально. Бедной девочке Дездемоне пришлось испытать то, что испытывали многие другие бедные девочки, – ужас и непонимание, когда добрый и нежный мужчина внезапно обращается в чудовище, монстра Чикатило. Страшно именно это внезапное перевоплощение. Совершенно неважно, что воображает убийца, убивая, какие иллюзорные картины ему мерещатся. Неважно и то, где совершается убийство, – в глухой лесополосе или в уютной супружеской спальне. Сейчас оно вершилось на студийной сцене, и режиссер с ужасом осознал: если не вмешаюсь, этот громадный черный мужик задушит Ольгу Берсеневу и тогда всем планам конец. Нагрянет полиция, затем следствие, суд… Да что там планы – ему самому, Кириллу Юрганову, конец! С него спросят: как это могло произойти? Почему допустили? Почему не предотвратили? А-а-а, так выходит, вы сами спровоцировали? Подстрекали к убийству. С какой целью?
– Стоп! Стоп! – заорал он. – Хватит!
И в тот же миг наваждение рухнуло. Пропало. Рядом с топчаном стоял маленький мальчик Миша. Юрганов не мог прийти в себя. Неужели это он изображал сейчас зловещего убийцу Отелло? Имелось только одно объяснение: проклятый мальчишка владеет наивысшим мастерством, доступным актеру, – способностью к трансляции. Образно говоря, это такое мощное нанесение образа на носитель, что виден только образ, а подложка, то есть актер, словно бы исчезает. Он словно бы становится одновременно и проектором, и экраном, на который транслируется образ. Что-то вроде наведенной коллективной галлюцинации. Режиссер никогда прежде не видел трансляцию в действии и не особенно верил, что она вообще возможна. Слышал, конечно, всякое. Индийские факиры, Михаил Чехов, деревенские колдуны… Но кто ж всерьез в такое поверит?
Мальчик Миша тем временем выбежал из-за топчана на авансцену и поклонился. Затем вернулся к лежаку, схватился за его край, подтянулся, подпрыгнул – Ольга подвинулась, освобождая для него краешек, – и уселся рядом с ожившей Дездемоной, болтая ногами. А потом вновь подмигнул Юрганову.
К удивлению режиссера, он был польщен. Маленький гений пригласил его разделить с ним миг творческой удачи, если не в качестве сообщника, то хотя бы признавая в нем человека, способного понять и оценить. Юрганов встал и зааплодировал. Аплодировала и Ольга, приподнявшись и опершись на локоть. Она осталась лежать, чтоб кто-нибудь не подумал, что она хочет встать рядом с Мишей, примазаться к его славе. Один только Сеня мрачно топтался позади, в углу сцены, отказываясь разделить общий восторг.
– Он вас дурит! – заорал он внезапно.
Наступила тишина.
– Выражайся яснее, – потребовал Юрганов.
– Он не тот, кем притворяется.
– Конечно, притворяется. Если ты еще не понял, в этом суть нашего ремесла.
– Да нет же! Он по-другому притворяется! Он не мальчик…
– Неужто девочка?
– Ну почему вы не видите?! – Сеня был в отчаянии.
Но Юрганов уже видел. На топчане рядом с Ольгой сидел не мальчик, а молодой человек лет двадцати пяти с живым и умным лицом. Не изменился его рост. Он остался таким же маленьким, как прежде. Это был… Юрганов ненавидел это слово, но другого тогда еще не придумал… Это был лилипут.
Михаил поймал его взгляд, понял, о чем он думает, и спокойно произнес:
– Вообще-то я высокий, больше метра восьмидесяти. Только не вырос. Так уж случилось…
Голос у него был звучный, чистый, насыщенный обертонами.
С первой минуты встречи он дурачил режиссера, играл нахального дошкольника, а Юрганов не мог этого разглядеть, даже находясь рядом с ним, нос к носу. Детским в Михаиле казалось не только все то, что мы отмечаем сознательно, но и особенности, воспринимаемые безотчетно, без участия сознания, – осанка, характер движения, выражение глаз, походка, тембр голоса и даже дыхание (дети ведь дышат в несколько ином ритме, чем мы, взрослые).
Юрганов спросил:
– Михаил, а детский запах можете подделать?
Он улыбнулся с легким высокомерием:
– Не пробовал. Но, во-первых, я играл не младенца, а дошкольника. Шестилетки, думаю, менее пахучи. А во-вторых, запах мокрой одежды скрадывает прочие ароматы, да и вряд ли вы стали бы меня нюхать.
Театр собирается
– Ты попросту рехнулся, – сказал Немрич, когда Юрганов примчался к нему с вестью о том, что отыскал гения. – Я уже говорил, когда ты в первый раз приходил советоваться: безнадежное дело. Собрать мало-мальски талантливую группу тебе не удастся. Знаешь, сколько в России лилипутов? Уверен, единицы…
– Триста тысяч.
– Предположим. Вычти стариков, младенцев, подростков, инвалидов и, наконец, абсолютно бездарных. Обрати внимание, я подчеркнул: абсолютно! Это не значит, что все оставшиеся талантливы. Много ли тех, кто тебе подойдут? Удастся найти хотя бы человек двадцать? Если ты, конечно, планируешь ставить серьезные постановки, а не детские утренники.
– Со времени той беседы кое-что изменилось, – сказал Юрганов. – У меня появился гений!
– Поздравляю. Это скорее беда, чем удача. Если он и вправду гений, то каждое его слово, каждое движение будет подчеркивать, уж прости, убогость труппы. Ты, конечно, надеешься: он, дескать, вытянет, приподнимет остальных… Но это так не работает. Он увязнет в серой массе, как в болоте… И ты это знаешь не хуже меня.
Конечно, знал. Ломал голову над проклятой несовместимостью, однако убеждал себя, что найдет решение. Потому буркнул:
– Посмотрим.
– Ну-ну, – усмехнулся Немрич. – Кто их будет учить, твоих маленьких артистов? Вспомни, как сам учился. И подумай, сколько лет придется их натаскивать, чтоб не стыдно было выпустить на сцену. Три года? Пять? Десять?
Он был во всем прав. Однако его правота не охладила Юрганова, а, напротив, подняла шквал энергии и злости. Он затем и пришел, чтобы Немрич его разозлил. Чтобы он произнес вслух доводы, которые подсовывала Юрганову рациональная часть его ума, и он мог освободиться от этих назойливых доводов окончательно. Немрич выполнил задание как нельзя лучше. Юрганова распирало от желания доказать, что тот не сознавал, не видел чего-то более важного, чем рациональные резоны.
Хотя… Был пунктик, который невозможно оспорить. Камень преткновения. Начинающего актера необходимо обучить ремеслу. Без этого никуда. Встречаются, конечно, уникумы, лицедеи от Бога, которых уже с первого-второго курса берут на большую сцену. Они наперечет. Подготовка всех прочих требует немалого времени. А его-то у Юрганова не было. Станет ли Берсенев давать деньги не только на театр для дочери, но и на школу, студию, курсы – назовите как хотите, – где два десятка лилипутов будут года три-четыре получать студенческую стипендию? Плюс общежитие. Плюс зарплата педагогам…
Решение лежало на поверхности и было простым, как дважды два: если на дороге препятствие, которое не обойти, не объехать, надо превратить его в преимущество – использовать камень преткновения как трамплин для полета. Тем более что его траектория уже известна: это «театр людей». Странно, что Немрич не подумал о такой возможности. «Люди с улицы» безо всякого театрального образования давно уже играют на профессиональной сцене, и это не просто дань моде, а направление развития, попытка переосмыслить суть театра, его роль в обществе и способы взаимодействия со зрителем. Возможно, для актеров-минималов это единственное направление, при котором они даже при самой отточенной технике игры не будут выглядеть диковинкой, курьезом, пародией на больших актеров («Смотри-ка, малюсенькие, а совсем как настоящие!»), а смогут принести на сцену нечто свое… Конечно, многое зависит от режиссера – сумеет ли он создать атмосферу, которая поможет маленьким актерам расковаться, раскрыться, внести в слова, сочиненные драматургом, свой экзистенциальный опыт, когда само существование, самые обычные для всех прочих людей действия, повседневность становятся ЧП, постоянной экстремальной ситуацией… Юрганов был убежден, что это ему под силу.