Владимир Медведев – Ловушка для сверчков (страница 17)

Он начал заниматься с Ольгой Берсеневой в первый же день после подписания договора. Позже к ней присоединились Василий Иванович и Сеня. С появлением маленького гения уроки пошли через пень-колоду. Гению было плевать на статус и авторитет, он то и дело вмешивался в занятия, поправлял режиссера, предлагал свои приемы и показывал, как надо выполнять упражнения, с таким блеском и совершенством, что у Юрганова не хватало сил его одернуть. В конце концов Юрганов наплевал на самолюбие и предложил ему самому проводить занятия. Мысленно Юрганов дал Михаилу никогда не произнесенное вслух прозвище – Кузнечик. Прозвание шло не от фамилии маленького гения, как можно было бы подумать, а родилось довольно сложным и прихотливым путем.

До появления Миши Кузнецова театр не имел названия. Собственно, он и существовал-то лишь в проекте. Но вот начались первые занятия и репетиции. Юрганов, глядя из зала на сцену и сравнивая Михаила с новичками, по какой-то прихоти воображения вспомнил сонет Джона Китса «Кузнечик и сверчок» и наполнил его образы своим собственным смыслом. У поэта речь идет о бессмертной поэзии земли, явленной повсюду – и в мелодии вольного певца Кузнечика, и в тихом стрекоте скромного комнатного насекомого – Сверчка. Юрганов же увидел в сонете нечто совсем иное. В выборе названия для будущего театра – «Кузнечик и сверчок» – скрывалось снисходительное, чтоб не сказать пренебрежительное, отношение режиссера к актерам, коим в лотерее судьбы достался билет невеликой стоимости. Мысленно он именовал их сверчками. И кто знает, не было ли это также бессознательной ссылкой на ужаснувший Юрганова клип на YouTube: чудовищный кузнечик в панцире, утыканном хитиновыми лезвиями, крючками и колючками, держал в пасти своего двоюродного братца – маленького сверчка – и медленно жевал его, хрумкая железными жвалами и размахивая усами. Двоюродный братец слабо шевелил ножками. Ролик довольно точно рисовал масштаб соотношения между талантом гения и средними способностями рядовых актеров, а кстати, подходил и для безжалостного обращения Миши Кузнецова с его учениками.

Педагогом он оказался превосходным. Одно занятие с ним стоило месяца в театральном институте. Он глубоко понимал суть актерского ремесла, на ходу изобретал оригинальные педагогические приемы и был при этом чрезвычайно требовательным, даже деспотичным.

Занимались они в студии, когда сцена была свободна. Юрганов любил наблюдать за их общением на подмостках. Василий Иванович, терпеливый, спокойный, уравновешенный, полностью подчинялся своему требовательному учителю, непредсказуемому, как дзенский наставник. До палок, впрочем, дело не доходило. Грубостей хватало.

– Васька, ты не в цирке! – кричал молокосос Кузнечик Василию Ивановичу Калачеву, заслуженному артисту России, которому через несколько лет стукнет пятьдесят.

На сцене Калачев безропотно сносил любое оскорбление. Зато вне уроков он вел себя с исключительным достоинством. Спорили они постоянно. Дочь Берсенева в их диспутах не участвовала. Пока они спорили, она прилежно трудилась над заданием, которое дал ей Кузнечик, или, если час был поздний, выходила к поджидавшему ее «мерседесу» и уезжала. Сеня – тот слушал спорщиков с раскрытым ртом, не понимая, очевидно, ни слова.

Однажды Юрганов ненароком подслушал разговор Кузнечика и Калачева в пустом зале после репетиции. Это было их личное время и личное общение, куда нет доступа даже режиссеру. Они не обращали на него внимания, хотя обсуждали технический термин «минималы», который он тогда придумал и запустил в оборот, чтобы не произносить оскорбительного «лилипуты».

– Мне наплевать, – надменно говорил Кузнечик. – Пусть зовут лилипутами, минималами, уродами, как хотят… Ко мне это отношения не имеет.

Калачев возразил:

– А я слово «минималы» не приемлю. Оно нашей участи неверный смысл придает. Выставляет нас какими-то механизмами. А мы – невысокие. Нет, не потому, что ростом не вышли. Главное – мы духом над миром не возвышаемся, самостью не возносимся. Наша участь естественным путем подвигает нас к кротости…

– Не сочти за обиду, Василий Иванович, – едко вымолвил Кузнечик, – но я бы сказал: не подвигает, а вынуждает. Какой тут, к чертям, подвиг, если кротость вынужденная? Мы, Васенька, поневоле кроткие. Зубки не выросли.

– Хочешь сказать: маленький, мол, укусить не сумеет или побоится? А злоба – она в обильной плоти не нуждается. Ты вспомни, сколько Господь маленьких, но лютых тварей сотворил. Могли бы и невысокие злобу в себе копить, злостью упиваться, ведь зло можно и без большого тела творить. Мы с тобой не про зло говорим, а про насилие. Наверное, и для тех, кто к насилию склонен, малый рост не помеха, но я таких не знаю. Может, и есть они, не встречал…

Если бы Юрганов участвовал в их беседе, то, вероятно, подтвердил бы, что Калачев прав. Режиссеру тоже такие не встречались, хотя здравый смысл подсказывал: поскольку минималы устроены как и все люди, то ничто человеческое им не чуждо. Впрочем, он не ставил перед собой цели разыскивать порочных или злых минималов, склонных к насилию.

Калачев меж тем продолжал:

– Я, Миша, не о том говорю, чтоб злость подавлять и от злых поступков воздерживаться, а об истинном смирении говорю, о естественной кротости… Вот смотри, казалось бы, должны невысокие на судьбу возроптать и на Бога озлобиться.

– А то нет? – фыркнул Кузнечик. – Не озлобляются?

– Нет. Не озлобляются. А знаешь почему? Потому что невысокие – это избранные.

– Ах, надо же! И для какой такой цели?

– Господу известно, а нам знать не дано.

– Избранные, говоришь? – насмешливо спросил Кузнечик. – Это ведь, Вася, гордыня. Христианину не пристало так возноситься.

– Нет, Миша, не гордыня, а сознание ответственности. Избранность не преимущество, не награда, а тяжкий крест. Хочешь или не хочешь – неси.

«Вот как? – подумал Юрганов. – Избранность? Ради какой цели избраны? И может ли болезнь быть избранничеством? Ведь коли нанизм – избранничество, то выходит, что насморк из-за гриппа тоже накладывает на человека какую-то ответственность. Правда, кратковременную, вроде призвания на военную службу. Отслужил и свободен. А какова ответственность тех, кто, скажем, родился без рук? Что они должны дать или преподать городу и миру?»

Между тем шел поиск минималов, которые могли бы составить труппу нового театра. Говоря точнее, розыск одаренных людей, из которых можно воспитать актеров. Найти профессиональных артистов Юрганов, по понятным причинам, не рассчитывал.

Правда, поиском он не занимался. Берсенев нашел специалиста по паблик рилейшнз, который развил бурную деятельность по «привлечению внимания общественности к уникальному культурному проекту», как он сформулировал свою задачу.

– Мы не можем и не должны гоняться за каждым лилипутом, затаскивая его в наш театр, – философствовал он. – Пусть лилипуты гоняются за нами.

Как ни возмущался Юрганов, специалист применял оскорбительное словцо в хвост и гриву. Профессионалом он оказался классным. Запущенный им сложный механизм, состоящий из интернета, телевидения, бумажных и электронных изданий, телеграм-каналов и социальных сетей, рассылки тысяч бумажных приглашений, из интервью, дискуссий и круглых столов на самых немыслимых площадках, развил суммарную мощность, сравнимую с энергией тайфунов «Хайян» или «Камилла», и привлек-таки внимание.

Отклики шли потоками. В основном – пена и мусор. Предлагали себя в актеры люди обычного роста, сумасшедшие, жулики с непонятными целями, шутники, школьники, тролли, пранкеры… Кто-то стыдил Юрганова за неполиткорректность, кто-то обвинял его чуть ли не в педофилии… Просились в театр и просто люди небольшого роста. Откликнулось множество карликов. Одним словом, полная фантасмагория…

До Юрганова иногда доносились только отзвуки этого урагана. Одно послание специалист переслал ему лично. Письмо из Сызрани от учительницы младших классов, которая писала о талантливейшей девушке, родители которой запрещают ей играть на сцене и в буквальном смысле слова держат дома взаперти. А она мечтает только об одном – стать актрисой. Готова на все, но вырваться не в силах. Приезжайте, помогите!

Юрганов поспешил в Сызрань, бросив репетиции на несколько дней на Кузнечика. Учительница – красивая, но нервная старая девушка лет пятидесяти – рассказала:

– Это даже не средневековье, это… я не знаю, что это… Мало того, что сначала они сделали из Милы, простите… – она запнулась, – сделали из ребенка… не умею сказать по-другому… уродца… Когда родители заметили, что девочка перестала расти, то решили – это их Бог наказывает за грехи…

– Школа как упустила? – спросил Юрганов. – Вы-то должны были обратить внимание, что девочка не растет…

– В школе-то и заметили! – воскликнула она. – Но после того, как я пришла к ним домой поговорить, девочку перестали пускать в школу. И ведь знали, что можно и нужно лечить, но ведь это же идти против Божьей воли! И ведь, знаете, выяснилось, что спрятать ребенка очень просто. Сказали в школе, что переезжают уж не знаю куда, в другой район, в другой город, забрали документы – и вся недолга. Никто не почесался проверить. Знаю, знаю, спросите: соседи, участковый, кто там еще? Никому дела не было, да и жили фанатики за глухим забором. Я толком не поняла, что за секта – субботники, пятидесятники… По-моему, просто очень нездоровые люди…