Владимир Медведев – Хороший братец – мертвый братец (страница 39)
– Сделаешь, как я сказала, и здоров станешь. Не сразу, конечно… С месяц Жущер будет то уходить, то вновь возвращаться. А потом сам не заметишь, как исчезнет, будто его и не бывало. Слово запомнил? А то запиши на бумажке…
Боль немного отпустила, и Аркадий Захарович решил убраться подобру-поздорову, чтобы попасть домой до нового приступа.
– Спасибо, – торопливо сказал он. – Я запомнил. Сколько вам обязан?
– Денег и подарков не беру.
Аркадий Захарович успел уже достать бумажник и теперь неловко вертел его в руках.
– А как же плата за работу?
Суровая старуха не производила впечатления бескорыстной альтруистки.
– Проклятие это, а не работа, – мрачно сказала она. – Повозись-ка целый день с такими, какой у тебя на спине сидит, да с такими, как ты сам…
– Зачем же возитесь?
– А куда деваться? От своего дара не убежишь. Дар, он похуже недуга.
Аркадий Захарович помолчал, потом нерешительно проговорил:
– Ну я пойду.
– Постой-ка. Скажи, родители-то у тебя родные?
– По определению… Какие они еще могут быть?
– Разные, – сказала знахарка. – Отчимы бывают, мачехи. Есть родители приемные. А то и вовсе подменные… Ты сам-то, часом, не из подменышей?
– Нет, – сказал Аркадий Захарович, – скорее, из интуитивных дестабильных меланхоликов.
– Хорошо, коли так. Но ты выясни наверняка… А то позовешь чужого отца, так недуг на его детей перекинется… Сам не излечишься и других погубишь. Ты понял? Хорошо понял?
– Лучше некуда, – пробормотал Аркадий Захарович, чтобы побыстрее отвязаться от старухи.
– Тогда иди. Да скажи там, пусть следующий заходит…
Двор знахарки, как и улицу перед ее домом, наводняли жаждущие исцеления. Впервые в жизни видел Аркадий Захарович такое обилие и многообразие зримых проявлений болезни и, по-прежнему убежденный, что его хворь никому не видна, ощутил себя чуть ли не симулянтом.
Он пробрался через толпу увечных и страждущих и побрел по мощенной брусчаткой улице мимо старинных купеческих домов, украшенных колоннами, кариатидами и затейливыми балконными решетками. Аркадий Захарович любил этот городок, в котором родился и где давно уже не был. Да и сейчас оказался здесь, в Старой Бологе, лишь потому, что врачи определили жизни ему несколько месяцев, и он приехал попрощаться с сестрой. Она-то и заставила его пойти к знахарке.
При мысли о целительнице Аркадий Захарович сплюнул, чтобы сбить оскомину. Он не хотел, чтобы неприятное чувство, оставшееся после темного старухиного бреда об отцовских костях, помешало ему насладиться воспоминаниями. А приступ боли, похоже, уже заканчивался.
Старая Болога – городок древний, в летописях упоминается с одиннадцатого века, но если говорить о временах более близких, то остался он совершенно таким же, каким его с младых ногтей помнил Аркадий Захарович. Новых домов здесь в советское время не строили, если не считать здания из бетона и стекла, напоминающего гигантский радиатор парового отопления, которое при Хрущеве возвели для райкома партии. Зато снесли десятка с два церквей и часовен. Но куда бы ты ни шел в Старой Бологе, над крышами домов и зеленью деревьев всегда виднелась маковка то одного, то другого храма, как прежде, в золотые времена детства и юности. Аркадий Захарович шествовал неспешно, дышал чистым и теплым летним воздухом и…
И вдруг остановился как вкопанный. С забора, с огромного цветного плаката на него смотрела, нагло и снисходительно ухмыляясь, ненавистная рожа Анатолия Злыги. Настроение разом рухнуло, и боль вернулась. Тут уж не до прогулок, и Аркадий Захарович потащился домой.
Сестра жила на улице Коммунистической в старом родительском доме. Аркадий Захарович открыл калитку в зеленом дощатом заборе, вошел. Сестра ждала его в палисаднике.
– Ну что, Аркашенька? Что?!
– Во всем мире третье тысячелетие, а у вас тут неолит, – раздраженно буркнул Аркадий Захарович. – Века Трояновы!
– Аркадий, опять за свое! Мы ведь уже договорились… К бабушке Степании из области и из Москвы приезжают. Многих из могилы подняла. Говори быстрее, что она тебе назначила.
– Зверя незнаемого на мне обнаружила… Ну погляди сама! Видишь хоть что-нибудь?! А что за лечение твоя баба Стеша прописала, ты даже вообразить не сможешь.
– Косточку? – тихо спросила сестра.
– Представляешь, а?! Каннибализм!
– Сделай, Аркаша, как она говорит, – едва слышно прошептала сестра.
– Ну, Катька!.. От кого-кого, а от тебя я такого не ожидал!
Сестра молча посмотрела на него, повернулась и пошла к дому.
– Катя, ты не права! – крикнул Аркадий Захарович ей вслед. – Я не могу… Это дико, нелепо, кощунственно. А главное – бессмысленно!
Сестра даже не обернулась.
Он тяжело поднялся на крыльцо и протопал в отведенную ему комнату, бывшую родительскую спальню. Здесь тоже ничего не изменилось с той поры, когда мать с отцом были еще живы. В углу стоял трельяж, такой же, как у знахарки.
Аркадий Захарович подошел к зеркалу. Собственная физиономия тоже вызывала раздражение. «Эх ты, кандидат в покойники по одномандатному списку», – подумал он и слегка прищурился, чтобы затушевать тени под глазами, морщины… и вдруг там, в зазеркалье, из-за спины человека с изможденным, страдальческим лицом выплыло на миг, словно проявилось, отчетливое отражение какого-то существа, сидящего у него на плечах.
У Аркадия Захаровича заколотилось сердце и ослабли ноги. Не веря своим глазам, он впился взглядом в зеркало, но тварь пропала. Он облегченно перевел дух: «Наслушался старую чертовку» – и устало опустился на край кровати. Трельяж находился справа от него, и Аркадию Захаровичу почудилось, будто в зеркале что-то промелькнуло. Он резко повернул голову.
В узкой створке трельяжа виднелось лишь его отражение. И ничего более.
Аркадий Захарович отвернулся, но тут же краем глаза вновь уловил сбоку от себя какое-то движение. На этот раз он не стал поворачивать голову, а просто еще сильнее скосил глаза.
Тварь была там. Она действительно сидела у него спине. Аркадий Захарович рассмотрел лишь голову, длинную шею, часть туловища и передние конечности, вцепившиеся в его плечи. Остальное срезали края створки.
Со слов знахарки Аркадий Захарович невольно вообразил себе Жущера чем-то вроде крокодила в чешуйчатой броне, но то, что он увидел, оказалось ни на что не похожим. Рыхлое, слизистое, покрытое наростами и пульсирующими жилками… Аркадия Захаровича затошнило. Даже в ночных кошмарах недуг не являлся ему таким страшным и отвратительным.
«Не паникуй! Это всего лишь галлюцинация», – приказал он себе.
Следует успокоиться, тогда наваждение исчезнет само собой. Надо лишь доказать собственному восприятию, что оно заблуждается. «Вот, смотри», – произнес он вслух, обращаясь к зрению, и надавил на левый глаз. Испытанный дедовский прием распознавания галлюцинаций. Реальные объекты должны раздвоиться, воображаемые не изменятся.
Все раздвоилось, включая Жущера. У Аркадия Захаровича захолонуло в груди, но он взял себя в руки. «Ладно, не бери в голову, – сказал он зрению. – Сейчас я его пощупаю, а осязание продемонстрирует тебе, что там ничего нет. Пустота».
Оказалось, однако, что заставить себя прикоснуться к видению страшного зверя не так-то просто. Несколько раз Аркадий Захарович, глядя в зеркало, поднимал и тут же отдергивал руку, так и не решаясь ткнуть пальцем.
«Чего тут бояться? Ну вижу я воочию свой
«Ну так потрогай. Галлюцинации не кусаются», – съязвил какой-то особо трезвый уголок его сознания.
«А вот мне возьмет да почудится, что укусила…» – возразил Аркадий Захарович трезвому уголку. Всякий знает, что подробная, многомерная галлюцинация может включать в себя и ощущение тяжести на плечах, и раздваивающийся фантом, и боль от воображаемого укуса…
«Боль болью, а ранок-то от зубов не останется».
«Не факт. Ты что, про стигматы никогда не слышал?»
Трезвый уголок промолчал.
«А что, если я просто сошел с ума?» – тревожно подумал Аркадий Захарович.
«Ерунда, сумасшедшие не сомневаются», – отрезал трезвый.
Больше они к этой теме не возвращались, хотя спорили еще долго. Сошлись наконец на том, что придется попросту принять Жущера таким, каков он есть, – не задумываясь о степени его реальности…
Постучалась сестра и сухо позвала ужинать. Аркадий Захарович, не открывая дверь, отказался. За окном стемнело, но он не решался лечь, просидел полночи на краешке кровати, окончательно обессилел и стал прикидывать, как бы устроиться в постели, чтобы ненароком не придавить Жущера. Наконец осторожно прилег на бочок и замер, боясь шевельнуться. В голове вертелись абсурдные истории, которых он наслушался в очереди к знахарке…
«Из Кремля тут один приезжал. Показала ему бабушка Степания его недуг, прописала косточку. А он: "Лечите по-другому! Без косточки. Чту, – мол, – родительскую память…" А как по-другому?! Вернулся он в Москву ни с чем и – к лучшим хирургам: "Удалите мне зверя со спины". Те смотрят, никакого зверя не видят. А он – удалите да удалите. Врачам деваться некуда, договорились сделать вид, что режут. "Поводим, – мол, – инструментами в воздухе…" Положили его на стол. А как повели пилой, кровь так и брызнула. "Задели! – кричат хирурги. – Тело задели!" А на теле ни царапинки. Быстро его в карету и в аэропорт – отправлять в Германию, в лучшую клинику… Не довезли. В воздухе помер. Об этом тогда во всех газетах писали…»