Владимир Медведев – Хороший братец – мертвый братец (страница 40)
Жущер тихо возился сзади в темноте, словно собака, которой позволили примоститься под бочком у хозяина. Без света недуг мнился не таким страшным и опасным, как днем, да к тому же Аркадий Захарович успел уже, наверное, с ним свыкнуться. Держат же некоторые в доме ядовитых змей или пауков. «Вот и относись к нему как к домашнему питомцу. Ведь этот твой собственный недуг…»
«Воображаемый», – поправил трезвый уголок, который все еще отказывался признать поражение.,
«Какая разница», – устало подумал Аркадий Захарович. В конце концов, чем отличается, скажем, реальный крокодил от крокодила-галлюцинации? Только одним – реальный может сожрать. А насчет Жущера в этом смысле сомнений нет.
– Сожрешь ведь? – прошептал Аркадий Захарович еле слышно, чтоб не будить притихшую галлюцинацию, и та сонно заворочалась: непременно сожру… А в ответ в памяти сонно заворочался и вдруг развернулся ярким рекламным клипом рассказ, который Аркадий Захарович утром пропустил мимо ушей, но, оказывается, хорошо запомнил:
«Про Чушатихина-то слыхали? Нет, не про учителя… В школе это братец Чушатихина работал, а сам он был инженером. На обувной фабрике, кажется… Так вот, ему родительскую косточку назначили. Он сделал как надо. Пришел с кладбища домой, а на сердце неспокойно. Чудится ему, вроде с братом что-то неладно… И телефон у того не отвечает. Поехал Чушатихин к брату. Входит, смотрит: брат лежит на полу, а на нем – недуг и рвет его зубами и когтями… Чисто как тигр… Чушатихин бросился оттаскивать, да куда там! Чушатихин – к бабе Стеше: "Помоги!" Она спрашивает: "А ты, часом, не приемыш?" – "Да, – говорит, – меня Чушатихины из детского дома взяли". Бабушка Степания так и ахнула: "Что ты наделал! Я ж тебя предупреждала – недуг на родных детей перекинется!" – "А я что, разве им не родной?! – кричит Чушатихин. – Я покойных Чушатихиных, отца и маму, за родных почитаю. И брат мой хоть и нареченный, а роднее не бывает". – "Родные, да не кровные, – говорит баба Стеша. – Иди, теперь уж ничего не поправишь". Ушел Чушатихин, а вечером его не стало… Загрыз недуг. Обоих. И Чушатихина, и брата его нареченного, учителя…»
«Очень мило, – прокомментировал трезвый уголок. – Отличный образчик городского фольклора. Ты же не собираешься, надеюсь, принимать эти душераздирающие сказки всерьез?»
Аркадий Захарович и спорить с ним не стал. Сказка или не сказка, а всколыхнула она совсем неожиданно былые детские тревоги. А впрочем, наверное, само состояние тревожной бессонницы напомнило, как когда-то давным-давно, перед тем как его должны были принимать в пионеры, он накануне полночи крутился в постели и думал, что вряд ли достоин красного галстука – поскольку, если вдруг выяснится, что его родители шпионы, он никогда не сможет на них донести… Странные мысли для мальчишки (сколько ему тогда было? десять, двенадцать?). Сейчас-то понятно, конечно, что сказалось влияние эпохи, но только чудится, что тут скрывается еще и нечто большее, чем отголоски шпиономании, а именно – детский страх, что родители вовсе не те, за кого себя они выдают. Это еще полбеды, если окажутся всего лишь шпионами… А что, если вдруг из-под маски выглянет кто-то такой чужой, что и представить невозможно? Забавно, но, кажется, такие подозрения возникали в детстве не у него одного. Интересно, а почему маленьких короедов вообще волнует кровное родство? Ведь им должно быть совершенно неважно, родные родители или приемные, главное – чтоб любили, защищали, кормили… Его-то самого любили, о нем заботились, и, несмотря на это, иной раз мелькало в голове: «А не приемыш ли я?»
Неужто это говорила детская интуиция, устами которой глаголет истина? Да нет, ерунда… А что, если правда? Или наполовину правда… Предположим, мама – родная, а отец женился на ней уже после моего рождения, а от нас, детей, это скрывали… От меня скрывали… Катя-то должна знать… Утром спрошу… Нельзя рисковать – пусть хоть один шанс из миллиона, а нельзя… Ведь это ей грозит опасность, если… Стучу, никто не отзывается… Открываю дверь, вхожу. Катя в своей комнате… Распростерта на полу, а на ней – Жущер, и рвет ее когтями и зубами…
Содрогнулся Аркадий Захарович и… опомнился. Никакой Жущер Кате не грозит, потому что никто ни на какое кладбище не пойдет и никаких костей никакому недугу предлагать не будет! Вот так-то!
Подтвердив самому себе еще раз решимость не отдавать родительские кости на поругание, Аркадий Захарович немного успокоился. Но тут же встревожился вновь – ведь он, выходит, уже не сомневается в реальности Жущера и возможности исцеления при помощи косточки… Как же так?! Он замер и порылся в сознании, ожидая возражений. Никто не возразил. Трезвый уголок либо был полностью согласен, либо спал. А вскоре уснул и он сам.
Когда он проснулся, Жущер сидел у него на груди.
Притворяясь спящим и едва сдерживаясь, чтобы не вскочить и, заорав, попытаться стряхнуть тварь на пол, Аркадий Захарович рассматривал недуг через неплотно зажмуренные веки.
Трудно поверить, но Жущер показался ему одновременно и страшным, и прекрасным. В оголенности его анатомии, в воспаленных тканях, некротических зонах, в сочащихся наружу соках таилась особая, запредельная красота. Одна лишь чистая физиология, вознесенная в ранг судьбы. Одно лишь жадное воспаленное существование и ничего больше. Это была сама природа – бесчувственная и абсолютно безразличная к нему, Аркадий Захаровичу, и, видимо, даже не подозревающая о его существовании…
Однако знала ли, не знала о нем природа, но сам Аркадий Захарович вскоре ощутил обращенный к нему ее естественный зов. Надо было вставать да поскорее. Он стиснул зубы, затаил дыхание и стал медленно приподниматься на локтях. Жущер переступил когтистыми лапами и переполз на левое плечо.
Аркадий Захарович сел на кровати. Жущер неспешно переместился на спину и принялся грызть под левой лопаткой. Потихоньку. Наверное, не совсем еще проснулся…
«Как же теперь с рубахой быть? – подумал Аркадий Захарович. – А впрочем, надевал же я ее прежде, когда
Он вдруг позабыл, как это делается. То ли надо сначала одну руку продеть в рукав, а уж потом… То ли прежде накинуть рубаху на спину, а затем… Как ни исхитряйся, Жущера заденешь непременно… А зов природы усиливался, и из двух зол – обеспокоить недуг или опорожниться прямо на пол – Аркадий Захарович выбрал наименьшее. Сам не зная как, он напялил рубаху, штаны и выскочил из спальни.
Недуг отнесся к его потребностям с пониманием и не особенно озлился. Когда Аркадий Захарович, облегченный и умытый, вошел на кухню, Жущер лишь слегка покусывал его то тут, то там… Вероятно, лишь затем, чтобы о нем не забывали.
Сестра по-прежнему дулась. Зато племянник Аркашка радостно воскликнул:
– Здоров, дядь Аркаш.
«Глупое какое приветствие», – подумал Аркадий Захарович, однако вслух сказал:
– Здоров, тезка, – и потянулся к сестре. Поцеловать.
Катерина отстранилась.
Аркадий Захарович как ни в чем не бывало сел к столу (благо на кухне стояли не стулья, а табуретки без спинок), принял тарелку с едой и сразу же стал налаживать дипломатические отношения. Начал он с нейтральной темы.
– Шел я вчера, Катенька, а по всему городу плакаты с Толькиной рожей расклеены, – сообщил он.
– Ну и что? – сухо осведомилась сестра.
– Это же загрязнение окружающей среды… Куда тут у вас смотрит санитарная служба?!
Сестра промолчала.
– Мечтал, хоть здесь-то от вида его поганого отдохну, – продолжал Аркадий Захарович. – Дома я из-за него и телевизор не включаю. Куда ни плюнь, всюду Толька Злыга! С души воротит.
– Он же был твоим лучшим дружком, – язвительно напомнила сестра. – Водой не разлить.
– Толька?! Дружком?!! Никогда!
– Неправда, – сказала сестра. – Вы в одном классе учились, и я помню, как он к нам домой приходил.
– Дядь Аркаш,
– Какой, к бесам, олигарх! Вор он… Плут, демагог и ворюга. Полстраны обокрал, обездолил, и ему мало. Старики по его милости с голоду мрут, а он церковь в Старой Бологе строит… Вот вам, земляки. Не забываю, мол, малую родину. Мало что бандит, так еще и ханжа! И ведь не застрелит его никто, не взорвет, не отравит…
Но племянник не слушал.
– И ты
– Ну, дружил не дружил, а так… общались… – хмуро признал Аркадий Захарович. – До тех пор, пока он не стал председателем совета дружины. Тут уж к нему не подступись. Партийный начальник да и только. Весь в папашу своего, секретаря райкома. Яблоко от яблони…
Он осекся. Катя, стоявшая у раковины и перетиравшая полотенцем посуду, швырнула тарелку на пол:
– Какой ты злой, Аркадий! Какой тупой, какой бесчувственный!
И выбежала из кухни.
Оба Аркадия, дядя и племянник, поспешили за ней. Катя у себя в комнате лежала ничком на кровати и горько рыдала.
– Мам, ну ты чего? Все нормально, – сказал Аркашка, трогая мать за плечо.
– Катя, – сказал Аркадий Захарович, не зная, что еще сказать.
– Ты что, забыл, от чего папа умер? – прорыдала Катерина. – А теперь и у тебя та же самая болезнь… И Миша мой зачах… Ну что, мало тебе, мало? Ты хочешь, чтобы я совсем одна осталась на белом свете?
– Мам, а я? – встрял Аркашка.
Но мать его не слушала.
– Ну что тебе дороже? Принципы твои идиотские или сестра? Обо мне ты подумал хоть на секунду? Нет, ему не до того! Ах, какой он благородный! Кости он бережет… Вот увидишь, спросит у тебя Бог, спросит на том свете: «Берег ты сестру?» Что ты ему ответишь? «Косточки, – мол, – сохранил…» Как тебе не стыдно, Аркадий!