Владимир Медведев – Хороший братец – мертвый братец (страница 41)
Наслушался за свою жизнь Аркадий Захарович женских рыданий и женских упреков, но тут вдруг проняло его до самых костей.
– Катенька, – сказал он, – Катя, не плачь…
– Я устала, устала хоронить! Ты хоть это понимаешь?
– Ну не плачь. Пойду я на кладбище…
– И Аркашке, раз уж нет отца, так хоть дядя нужен…
– Ты ведь слышала: я сделаю, как ты просишь, – угрюмо сказал Аркадий Захарович.
– Мне самой порой жить не хочется…
– Катя! Я же пообещал, что пойду волхвовать! Ты мне одно только скажи, – Аркадий Захарович нагнулся и прошептал ей на ухо, чтобы не услышал племянник, – не могло ли так случиться, что я у родителей был не кровным ребенком?..
– Чего?
Катерина приподняла голову и сощурила красные, распухшие глаза с таким яростным недоумением, что Аркадий Захарович понял: лучше не продолжать, а там – будь что будет.
– Так, ничего, – промямлил он. – Ничего, Катюша.
– Аркашенька, седлай мотоцикл, – сказала Катерина, садясь и вытирая слезы. – Повезешь дядю Аркадия к реке.
Как и в прошлые свои приезды, вновь не узнал Аркадий Захарович скромную речку Бологу – словно худенькую девочку, расплывшуюся в необъятную дебелую бабищу. Сколько лет назад поставили плотину, но он никак не мог ни привыкнуть, ни смириться – мало того что реку загубили, так еще и затопили старинную часть города, а вместе с ней и старое кладбище, на котором похоронены его с Катей родители.
– А это что торчит? – недовольно осведомился он, неуклюже выбравшись из мотоциклетной люльки и вглядываясь в водный простор.
Вдали над розовой зеркальной водой возвышался непонятный предмет. С берега и не разберешь, что за штуковина… Какой-то шест с перекладинами.
– Крест, – сказал Аркашка. – На старой церкви…
– Отродясь не было там никакого креста.
– В прошлом году Иван Кузякин… сварил и… приладил… прямо в воде, – с натугой проговорил Аркашка, извлекая из коляски «Урала» тяжелый тюк из серой резины.
Он сноровисто раскатал сверток на траве и принялся накачивать надувную лодку мотоциклетным насосом.
– Дядь Аркаш… знаешь… как лодка называется?.. – пыхтел он меж мощными качками. – «Нырок»… Она ведь и впрямь… может нырнуть… Плавать-то… умеешь?..
– В твои годы Бологу переплывал. Ну а сейчас… – Аркадий Захарович поежился, представив, каково это – в воде транспортировать на себе Жущера. Да еще неизвестно, как тот отреагирует на холодное и мокрое.
– Эт хорошо, – буркнул Аркашка. – А то в борту… прокол… Воздух травит… Отец заклеить хотел, да не успел… А я не рыбак…
Аркадий Захарович пожал плечами.
– Да ты не бойся, дядь Аркаш, – сказал Аркашка, бросая насос. – Дырочка махонькая… Часа на полтора… Успеешь?
Аркадий Захарович вновь пожал плечами.
– Тут три отсека, – успокоил Аркашка. – Один спустит, остальные удержат на плаву. Должны удержать…
Он сволок лодку в воду, придержал ее, пока Аркадий Захарович забирался в резиновое суденышко и умащивался на положенной поперек доске.
– Удачи, дядь Аркаш.
«Нырок» легко покачивался на воде. Аркадий Захарович никогда прежде не плавал на таком снаряде, но быстро приспособился, вставил весла в резиновые уши с проушинами и погреб, держа курс на крест. Жущер пристроился поудобнее у него на плечах и затих. Грести не мешал и почти никак не давал о себе знать.
Берег быстро отдалялся, и справа от успевшей стать крохотной фигурки племянника, присевшего рядом с мотоциклом, открылся вид на лодочную станцию на пологом берегу – небольшой деревянный причал, а возле него несколько лодок, и рядом – дощатый домик с наблюдательной вышкой, высоко поднятой на четырех столбах. А в глубине пейзажа, в отдалении от берега начинались городские предместья.
Волны тихо плескали в тугие резиновые бока «Нырка». Аркадий Захарович отложил весла и заглянул за левый борт. Глазами прокол не увидишь, однако откуда-то, от самой поверхности воды, исходило еле слышное шипенье, слегка присвистывающее:
– …тс-с-с-с-с-с-ш-ш-ш-ш-ш-с-ш-ш… ш-ш-ш-с-с-с-с-с-с… с-с-с-с-с…
«Нырок» накренился, шипенье смолкло, а из невидимой дырочки, погрузившейся в воду, побежали пузырьки. «Вот так же и из меня вытекала жизнь, – подумалось Аркадию Захаровичу. – Но теперь, теперь-то что будет?»
Он был смущен и растерян. Ради сестры и только ради нее согласился он на это недостойное, гнусное лечение, и, хотя, казалось бы, ему не в чем себя упрекнуть, он винил себя за распиравшую его изнутри подлую радость: буду, буду жить… Будешь-то будешь, но какой ценой? Так ведь не сам, Катя заставила… Тогда хоть не ликуй так позорно! Но он и радовался, и стыдился, и никак не мог разобраться в своих чувствах.
Осторожно, чтобы не потревожить Жущера, он повернулся всем телом и глянул вперед. Крест был совсем близко – лодочка уже плыла над затопленным погостом.
Аркадий Захарович опять взялся за весла, и тут над водами раздался трубный глас, доносящийся с берега, от спасательной станции. Усиленный динамиками, он вещал размеренно и бесстрастно, словно Левитан, декламирующий сводку Совинформбюро:
– ГРАЖДАНЕ ОТДЫХАЮЩИЕ! ВОДОЕМЫ – ЭТО МЕСТА ПОВЫШЕННОЙ ОПАСНОСТИ, ГДЕ МАЛЕЙШАЯ НЕОСТОРОЖНОСТЬ МОЖЕТ СТОИТЬ ВАМ ЖИЗНИ. В ОДНОМ ТОЛЬКО МИНУВШЕМ ГОДУ В РЕКАХ, ПРУДАХ И ВОДОХРАНИЛИЩАХ РОССИИ УТОНУЛО ШЕСТНАДЦАТЬ ТЫСЯЧ ШЕСТЬСОТ ПЯТЬДЕСЯТ ДВА ЧЕЛОВЕКА…
Станция проводила с населением разъяснительную работу, транслируя на всю округу тексты, начитанные диктором. Механический голос стлался над водоемом, как черный туман:
– ГРАЖДАНЕ ОТДЫХАЮЩИЕ, СТРОГО СОБЛЮДАЙТЕ ПРАВИЛА ПОВЕДЕНИЯ НА ВОДАХ. ЗАПРЕЩАЕТСЯ ОТПЛЫВАТЬ ОТ БЕРЕГА НА НАДУВНЫХ МАТРАСАХ, АВТОМОБИЛЬНЫХ КАМЕРАХ, РЕЗИНОВЫХ ЛОД…
Голос смолк, забулькали звуки перемотки, взорвался обрывок какой-то песенки, и наступила блаженная тишина. И тут же в освободившееся акустическое пространство, покинутое по-хозяйски нахрапистым громкоговорителем, стали робко протискиваться со всех сторон малоимущие звуки: шорохи, шелесты, плески, дуновения… Последним подоспел прокол в борту «Нырка». Как и другие, он вначале теснился на пределе слышимости, но, обнаружив, что никто не выгоняет, набрался смелости и засвиристел поразборчивее.
Аркадий Захарович прикрыл глаза, вслушиваясь в тихий звук, и вдруг осознал, что прерывистые свист и шипенье отчетливо складываются в слова:
– …С-с-с-слыш-ш-ш-ш-и-ш-ш-ш-шь?.. ты с-слыш-ш-ш-ш-и-ш-ш-ш-ш-шь?..
В ответ в резиновый борт лодки мягко зашлепала волна:
– …Э-то шлюп-ка… шлюп-ка… шлюп-ка…
– Рас-с-с-с-с-спла-ва-лис-с-с-с-с-с-сь с-с-с-здес-с-с-с-с-с-с-с-сь… – неодобрительно пузырясь, просвистел прокол.
– Кто это?.. кто это?.. кто? – вопросила волна.
– Ар-каш-ш-ш-ш-ш-шка-а-а… Кто же е-ш-ш-ш-ш-ще!.. Аркаш-ш-ш-ш-ш-ш-шка…
– Пло-хо… пло-хо… о-о-ох плохо… – вздохнула волна.
Грустное замечание звучало очень знакомо, напоминая о детстве. Так вздыхал сосед, старик Потапыч, которого давным-давно нет на свете. И слова, и интонации те же самые, точь-в-точь…
– С-с-стервец, – просвиристел прокол. – С-снова небос-с-сь в с-сос-с-с-седс-ский с-сад за с-слива-а-а-ми…
Ба, да и это, оказывается, старый знакомец. Покойный Савелий Сысоев, в просторечии Сысоич, природный враг всех окрестных мальчишек.
– За сли-ва-ми? Коли бы так! – проплюхал Потапыч. – Ведь навер-ня-ка за костями…
– Иш-ш-шь ты, – прошипел Сысоич и позвал: – Аркаш-ш-шка!
Аркадий Захарович после минувшей ночи не нашел ничего необычного в том, что слышит покойников, однако вступать с ними в беседы не собирался… Только этого не хватало! Он молча работал веслами, но Сысоич не отставал:
– Аркаш-ш-ка, тебя чем крес-с-с-стили?
– Водой его кропили, как всех. Водой. Чем же еще…
– Чего ж он тогда творит? Водой крещен, а с-с-с-с-сам по воде за родительской костью плывет…
Вот противные старикашки! Какими занудами помнил их Аркадий Захарович, такими и остались. Печально, что ни старость, ни смерть не делают человека мудрее или хотя бы терпимее…
А тут еще подул ветерок, наморщил воду и прошептал:
– Вот они, наследнички… Живем – нéлюди, а умрем – не родители.
– Малые детки – малые бедки, вырастут детки – большие бедки, – откликнулась, пролетая, какая-то пичуга.
Призрачные голоса гомонили, перебивая друг друга.
– Аркаша, коли ты за косточками, мои возьми. Не пожалеешь, – звенел женский голосок.
«Небось красавица, судя по голосу… Сирена…» – невольно подумал Аркадий Захарович, но его тут же разубедило развязное кряканье проплывавшей неподалеку утки:
– Аркашенька, не льстись. У нее кости гнилые да желтые. Лучше на мои полюбуйся – белые, крепкие, гладкие. И целую я крепче…