Владимир Медведев – Хороший братец – мертвый братец (страница 43)

Аркадий Захарович пожал плечами.

– Да, болезнь, она и поросенка не красит… – философски заметил стражник. – А я Петька Мехреев. Вот так-то!

Его самого тоже не сразу узнаешь – бывшего одноклассника, хулигана и двоечника, которого даже учителя иной раз, забывшись, звали Мехряком и с которым Аркадий Захарович никогда не дружил, как, впрочем, и не враждовал. Да и сейчас оба не были расположены к сантиментам.

– Ну ладно, давай ближе к делу, – сказал Мехряк. – Ты чего приехал и сразу нарушаешь?

– Ты объясни вначале, что я тут у вас нарушил.

– Налог в городскую казну не уплатил.

– За что?

– Как за что? За обращение к родителям.

– Так это же мои собственные родители.

– Твои-то твои, а лежат они где? Земля-то чья? Тоже твоя? И что в земле лежит – тоже твое? А коли не твое, а чужое, то плати налог за использование чужого в личных целях…

– Нет такого закона.

– У нас все законно, – сказал Мехряк. – Местная администрация приняла решение и провела его официально. А то ведь прежде такая несправедливость творилась… К Степании народ валом валит, а денежки мимо кассы. Городу ни копейки не перепадает. Денег-то старуха не берет. Хотели прикрыть ее, но начальство не разрешило. У нее и глава администрации, и все городские власти лечатся. Вот и нашли выход – взимать налог с больных. С тех, кого баба Стеша на погост посылает…

«Ах, Катька, хитрюга, – подумал Аркадий Захарович. – Нарочно промолчала, что за родительские кости деньги дерут. Утаила… Думала, если узнаю – меня сюда на буксире не затащишь. И почему в этой стране всяк, даже родная сестра, берет себе право решать за другого?.. Даже то, жить ему или умереть…»

– Слушай, Петр, я просто не знал. Мне никто не сказал.

– Ты из себя мальчика не строй, Бунчук, – сказал Мехряк. – Не знал он. Незнание от ответственности не избавляет. Так, кажется?

– Я даже слово сказать не успел.

– Никто с тобой разбираться не будет: успел – не успел… Веточку зажег и баста. Плати.

– А если не заплачу?

– Взыщем по всей строгости административного закона. Через милицию. Да еще штраф уплатишь.

В другое время Аркадий Захарович взвился бы на дыбы, но сейчас, после приступа боли, он устрашился даже вообразить всю вереницу чинов и чинариков, с которыми пришлось бы биться, и сдался без боя:

– Сколько?

– А это в зависимости от услуги… Лишнего не возьму. У нас все через кассу, по расценкам. Вот прайс, читай. – Мехряк протянул Аркадию Захаровичу листок, в верхней части которого значилось:

Далее шел длинный список предлагаемых услуг:

Родительское прощение……………

Родительское утешение……………

Слеза родительская…………………

И еще много разного. Напротив каждой позиции обозначалась ее цена. Родительская косточка помещалась в самом конце списка и стоила дороже всего. Аркадий Захарович полез в кошелек, чтобы проверить, хватит ли наличности.

– А если обману? – спросил он. – Ты ж не сумеешь меня проверить.

– Не обманешь. За что заплатишь, то и получишь, – сказал Мехряк с такой непоколебимой верой в способность местной администрации распоряжаться магическими силами, что Аркадий Захарович, протягивая ему деньги, не удержался и продолжил расспросы:

– Ты сам как думаешь, реально это? Слезы, косточки…

– Какая разница, – равнодушно проговорил Мехряк, пересчитывая купюры. – Бабки-то реальные. Слушай, а ты веточку купить не желаешь?

– Чего? Какую еще веточку?

Аркадий Захарович чувствовал, как Жущер на спине требовательно скребет когтистыми лапами. Собачке надоело ждать свою косточку.

– Мы новую услугу ввели, – оживился Мехряк. – Продаем веточки быстрого возгорания. Ты небось намучился, пока на ветру сырую хворостину зажигал. А наши изделия хорошо просушены и пропитаны специальным составом – возгораются моментально, на ветру не гаснут и горят долго. Мы их и в церкви освятили – чтоб сильнее действовали… Бери, Бунчук, не пожалеешь. Я по старой дружбе со скидкой отдам.

– Давай, – кивнул Аркадий Захарович, подумав, что его веточка, мокрая, вряд ли теперь загорится.

Он заплатил, получил прутик в длинном целлофановом пакетике и тут только заметил, что на дощатой стене над головой Мехряка красуется портрет Анатолия Злыги. На цветной фотографии тот выглядел еще глаже и гаже, чем на двухметровом плакате.

– А Толька у тебя зачем?

Мехряк вначале не понял:

– Какой Толька?

– Да вон же!

– Это ты про Анатолия Ильича? Язык-то не распускай, Бунчук. О нем надо с почтением.

– Тольку почитать?! За что?!!

– Да хотя бы за то, что город наш на ноги поднял.

– Что-то я не вижу, чтобы Старая Болога особенно-то ожила.

– Анатолий Ильич людям работу дал, – сказал Мехряк. – Ну вот хоть бы меня возьми. На службе. Сыт, обут и нос в табаке.

– Ну и при чем тут Толька? – фыркнул Аркадий Захарович.

– Так это его станция… И вообще все вокруг… – Мехряк кивнул на окно, за которым под утренним солнцем простирались воды Бологи.

– Это ничье. Государственное, или как сказать… – Аркадий Захарович замялся. – Божье, что ли…

– Ну коли божье, тогда Анатолий Ильич сам Бог и есть, – сказал Мехряк.

– Шутишь? – тихо спросил Аркадий Захарович. – Не может же Болога взаправду Тольке принадлежать?

– А кому? Не мне же! Купил Анатолий Ильич, купил у города эти земли. Ну и воды, конечно, тоже… Хотя тебе-то, как своему, я по секрету скажу: пока еще не купил, а только в аренду взял. На девяносто девять лет… Но уже оформляет в полную собственность…

Аркадий Захарович даже дара слова лишился.

– Так значит… – с трудом вымолвил он. – Так значит… моих отца и матери прах… он что, Тольке теперь принадлежит?

Мехряк развел руками – понимай как сам знаешь.

– А тысяча, что я… за отцову косточку уплатил… И она Злыге достанется?

– И ему тоже. Половина – Анатолию Ильичу, половина – городу. Фифти-фифти. Все по закону.

– Отдай! – закричал Аркадий Захарович, сам слыша, как слаб его крик.

– Чего тебе? – изумился Мехряк. – Что отдать-то?

– Деньги! Деньги мои верни.

– Ну уж хренушки. Нет тут твоих. Были, да в казну уплыли.

Аркадий Захарович вскочил неуклюже и потянулся к Мехряку – ухватить Толькиного клеврета за грудки и трясти, трясти, трясти его, чтобы сошла с красной рожи снисходительная усмешка, чтоб полез он дрожащими руками в ящик стола и достал жидкую пачку купюр, которую только что туда сунул, перетасовав ее предварительно картинка к картинке с той омерзительной сноровистостью, с какой это делают все торгаши, и протянул бы…

Но клеврет небрежно ткнул его в грудь, и Аркадий Захарович рухнул на стул, а Мехряк плюнул на какой-то клочок бумаги и с силой припечатал его ладонью к столешнице:

– Вот тебе! Получи! Квитанция, твоя собственная… И веточку свою не забудь.

Он встал, подхватив со стола прутик в прозрачной упаковке, и небрежно сунул его в карман на рубашке Аркадия Захаровича, а затем сгреб старого школьного товарища за шиворот, как щенка или котенка, и потащил к выходу, сволок с крыльца и быстро повел к воде, ухватив одной рукой за ворот, а другой – за брюки, свободно болтающиеся на тощих ягодицах, и почти приподняв в воздух, так что ведомому оставалось лишь послушно перебирать ногами.

«Что ж это я? – ожгло вдруг Аркадия Захаровича. – Сам ему помогаю. Что за рабская покорность! Стыд-то какой…»