Владимир Медведев – Хороший братец – мертвый братец (страница 45)

– Вот он, русский-то бунт. Вот он, долгожданный социальный протест, бессмысленный и беспощадный…

Озерной

С тех пор как умер мой отец, мама никаких отношений со старшим отцовым братом не поддерживала, и он у нас ни разу не бывал. И мы у него тоже. Не знаю почему.

Поэтому я даже не сразу сообразил, о ком она говорит:

– Сереженька, надо к Петру съездить.

Мама достала платочек из кармана черного платья, которое не снимала после недавних похорон ее двоюродного брата, и промокнула слезинки в покрасневших от слез глазах.

– Петьки нет в городе, – сказал я. – Уехал куда-то с родичами.

– Да не к этому балбесу… К Петру Макаровичу, твоему дяде.

– Можно, конечно, – отозвался я неопределенно. – Как-нибудь сгоняю непременно.

– Вот и хорошо, – вздохнула мама. – Я тебе уже и билет через интернет купила. На сегодняшний вечер.

– А что, право на свободный досуг уже отменили?!

Не успел сдать последний в сессии экзамен, как опять запрягают.

– Из всей родни он у тебя только один остался, – устало произнесла мама. – Надо контакт установить. Мало ли чего…

Логики я в этом объяснении не увидел – мама и ее кузен тоже не особо между собой общались, однако было понятно, что она имеет в виду. Холодом, как из кондиционера, пахнуло.

– Чего уж там… Поеду.

Раз маме так спокойнее, деваться некуда.

Я сложил в рюкзак необходимое для путешествия, облачился в походную экипировку, вечером сел в поезд, который отправлялся в края, где обитал дядя Петр Макарович, и уже утром вышел на станции Старая Болога. Расспросил аборигенов и, не дожидаясь попутки, вышел за городскую черту и двинул по пробитому в лесу тракту, который вел в село Мокрое, дядюшкино местопребывание. А вокруг – как в сказке. Тишь да глушь, холмы да пригорки, елки да сосны – первобытная мать-натура. И ни души…

Так что я даже слегка огорчился, когда услышал сзади тарахтение двигателя. Это был фургон, сельская автолавка. Я поднял руку. Фургон остановился. Дверь кабины распахнулась, и из-за нее высунулась пышная особа средних лет, крашеная блондинка.

Она уставилась на меня во все глаза, и я ее хорошо понимал. В здешних краях не каждый день увидишь путешественника, облаченного в камуфляжные брюки, черную майку с изображением черепа во всю грудь, натовские ботинки песочного цвета, со швейцарским рюкзаком за спиной, с флягой Nalgene на поясе и в темных очках. Я молча стоял и ждал, пока она закончит исследование. Насмотревшись досыта, толстуха спросила:

– В Мокрое, что ли?

– Фактически, – сказал я. – Подвезете?

Блондинка, не отвечая, торжествующе повернулась к водителю:

– А я что тебе говорила! – а затем уже кивнула мне: – Залезайте.

Она подвинулась, я примостился рядом, захлопнул дверцу и тут же взял инициативу на себя:

– Сергеем меня зовут.

– Валя, – представилась толстуха. – А он – Миша.

Водитель Миша хмыкнул. Думаю, он счел мою экипировку и меня с ней заодно социально чуждыми, а остановиться его заставила Валентина – разобрало ее любопытство: что это за чудо такое на дороге.

– А я сразу догадалась, куда вы направляетесь, – сказала она.

– Почему?

– Там у них все такие, вроде вас.

– Какие это такие? – спрашиваю.

– А такие, – объясняет Валя. – Все не как у людей.

– Интригуете вы меня, Валентина.

– Да вы, Сергей, сами увидите. Всякое у них происходит: то одно, то другое… И вообще.

Что за вообще, Валя так и не расшифровала, сколько я ни выспрашивал, – сама толком ничего не знала. Она в свою очередь попыталась расколоть меня – кто, да откуда, да зачем? – и тоже мало чего добилась. Так ехали мы, забавляясь недомолвками, пока, взобравшись на пологий холм, не увидели вдали человека, стоящего у дороги.

– Вон и Макарыч уже поджидает, – сказала Валя.

– Из леса он, что ли, вышел? – спрашиваю.

– Почему же из леса, – говорит Валентина. – Отсюда не видно, а там ответвление имеется, как раз в ваше Мокрое… Но мы туда не заезжаем.

Подъехали мы поближе, и предстал перед нами Макарыч во всей его красе. Персонаж и впрямь был обалденный. Взлохмаченные седые волосы – по самые плечи, пегая бородища… Не то лесной Пан с картины художника Врубеля, не то постаревший Аллен Гинзберг. И одет подходяще – в выцветшую брезентовую робу с лейблом «Гидрострой СССР» и резиновые сапоги. Мне он понравился. Именно так, по тогдашнему моему мнению, и должен был выглядеть пейзанин.

Автолавка остановилась подле Макарыча, обдав его облачком тонкой пыли. Он подошел поближе и степенно молвил:

– Богаты, так здравствуйте, а убоги, так прощайте.

– Богаты, Петр Макарыч, богаты…

Валя вылезла из кабины, распахнула задние двери автолавки и вскарабкалась в кузов фургона, заставленный ящиками, мешками и коробками.

– Что будешь брать, Петр Макарыч?

– Хлебца возьму буханок пять.

– Что еще? – спрашивает Валя.

– И этого хватит.

– Больше ничего?

Пейзанин головой покачал – хорошо, дескать, что хоть это беру.

– Что ж так мало-то, Макарыч?

– А чего? И малое не мало, коли столько и есть, – проговорил Макарыч, задумчиво почесывая лохматую шевелюру.

Вот это круто! Смутно, но конкретно. Чистый Сократ.

Однако Валентине туманная мудрость Макарыча пошла не в кайф.

– То-то я смотрю, что нынче много грамотных, да мало сытых, – бормотала она, швыряя философу буханки и пересчитывая пригоршню мелочи, которой тот расплатился.

Вот так-то. На всякого Сократа найдется Ксантиппа, однако мудрец мой держался как мог:

– Эх, Валюша, много – сытно, мало – честно…

Но Ксантиппу в стебе не переплюнешь.

– Совсем обнищали. Просто зла на вас не хватает, – буркнула Валя, забралась в кабину, сердито хлопнула дверцей и укатила.

– Купил бы вола, да жопа гола, – пробурчал Сократ, забросил на спину мешок с хлебом, повернулся и неторопливо двинулся в глубь леса по заросшему травой проселку. Я догнал его, пошел рядом и говорю:

– Скажи мне, добрый человек, жив ли и здравствует в вашем селении некий крестьянин по имени Петр Коренев?

Такой во мне в тот момент буколический слог пробудился. Под влиянием, видимо, окрестных буколик и посконной внешности моего спутника.

– А зачем тебе? – спрашивает пейзанин.

– Желаю, – говорю, – навестить.

А он как-то неопределенно хмыкает:

– Ишь ты…